Часть 1

      — Допрыгались?       Кошатница обводит Третью сердитым взглядом. На подоконнике, на подушке в углу, в плетëных корзинках и в самодельном домике, напоминающем многоэтажную скворешню, привычно расположились кошки.       Почти все они — чëрные, лишь одна белая, похожая на подушку. И тихие круглоглазые котята-комочки, тоже чëрные. И три одинаковых пепельно-серых кота: два у Кошатницы в изголовье, а один — на руках у Красавицы, который сидит напротив.       Лапа у кота перевязана сикось-накось, глаза прикрыты презрительно и устало.       Весь Дом считает Третью колдовской и жуткой — из-за полутьмы и тихих кошек, которых здесь нарочито опекают: плетут им корзинки, вяжут игрушки, шьют матрасики. Тихие кошки живут здесь круглый год, не приносят выкупных крыс, и от них почти не пахнет. А ещë эти чëрные салфетки с вышитыми ушами, напоминающие слюнявчики...       Но слухи и страхи, конечно же, чушь: просто кошки хорошо воспитаны, от солнца им жарко, а салфетки — это опрятно.       Кошатница негромко отчитывает Красавицу. Он виновато поëрзывает, как будто матрас набит иголками. Кот молчит.       — Я следил, но...       Кошатница устало вздыхает.       — Говорила же: за забор не пускать, там собаки.       — А моя, кажись, опять беременная... — подаëт голос Конь.       — Кормить меньше нужно, — терпеливо разъясняет Кошатница. — Она у тебя живëт на два дома. Угощают и там и здесь.       Застенчивая Кукла — владелица белой кошки-подушки — тихо проезжает мимо котят и останавливается возле Красавицы:       — Я помогу лечить.       Кошатница кивает. Голос становится мягче:       — Вот и славно.       Переводит взгляд — живой и чуть насмешливый — на Красавицу:       — Всë-таки ты молодец. Защитил его... Ну, в добрый час, ребятки.       Жители Третьей, за исключением кошек, неспешно утягиваются ужинать — сами как круглоглазые нескладные котята.       — Тяжко, — роняет Кошатница, когда в комнате остаëтся только молчаливый Рекс — тëмным силуэтом на фоне окна.       — Тяжко.       — Покормишь меня? Опять Муха где-то летает.       Он и Макс — единственные, кого хозяйка Третьей не стесняется просить о помощи. ***       — Да чтоб тебя!.. — хозяйка Второй спотыкается о чей-то рюкзак. — Задолбалась за вами убирать.       — Хозя-а-юшка, — сладко потягивается Рыжий. Рожа — как у разленившейся кошки.       — Сейчас двину. Гибрид, мать твою, куда веник дели?       — Так я это...       — Сожрал?       — Ну за кого ты меня держишь? Мы научный эксперимент ставили. Генофонд сказал — если соль смешать со спиртом, веник туда того и поджечь, то он не сгорит...       — Так вот кто кладовку чуть не спалил!       — Ну это наука, мать.       Хозяйка — долговязая, с синим ирокезом и в широких джинсах, больше похожая на парня, если б не грудь, — упирает руки в боки. Она выше Гибрида — и хорошо дерëтся ногами.       — Дуй в Пятую. И без веника не возвращайся.       Гибрид гыгыкает, но удирает довольно резво.       В углу перешëптываются трое.       — ...Ходить под бабой...       — А если мы еë?.. — крысиный смешок.       — Чтоб потом они нас?       — ...Охоту...       В спальнике ворочается Рыжий. Хозяйка, занятая рюкзаком, поднимает голову.       — Идите спальники перетряхните, раз руки чешутся.       Первым поднимается увесистый Соломон и демонстративно идëт к выходу. Фитиль и Дон тащатся следом. Спальники они не трогают. У порога Фитиль тихонько плюëт на пол и скрывается в коридоре.       — Я их боюсь, — помолчав, признаëтся она. — Я знаю: если чë — за меня впишешься ты, ещë Мертвец, ну может — Ехидна... Остальным плевать — хозяйка, хозяин, да хоть вообще арахния.       — Анархия. Забей. У них кишка тонка, умеют только вякать.       Рыжий уже не улыбается. В очках, как в зелëных топях, отражается лицо хозяйки.       — А давай, пока никого нет... — снова кот-мурлыка.       — Не давай. Знаешь же, что не люблю. Противно.       — Со мной?       — Да хоть с кем. Мысли всякие лезут. Как сон. Будто что-то такое было поганое, но не со мной, — Длинная Габи отворачивается и шарит под столом щëткой. — Опять пакет подкинули, твари. Дай-ка зажигалку... ***       – Кроссовки привлекают внимание, – говорит Спица.       Для неë это нормально – такое объяснение.       – Ну и что? Пусть себе привлекают.       Она ничего не отвечает. Поправляет воротничок — с чëрной змеистой ленточкой на белом, — улыбается и уходит.       Заботливая староста Первой. Никаких "хозяек": что за фамильярность? ***       Бедуинка — в длинном платье, напоминающем тогу, с золотистыми шпильками в волосах, дородная, царственная, в коляске с бархатными кистями и колокольчиками — звенящая пошлость, — восседает посреди чистотела и лопухов в закоулке между корпусами. Добрая и лихая хозяйка Пятой, больше похожая на владелицу борделя.       Сегодня она без свиты, а обычно еë сопровождают Прыщ с Москитом и ещë кто-нибудь — катят коляску, подают стакан, целуют пухленькие надушенные руки с огромными перстнями, похожими на золотых жуков.       Говорят, она спит со всеми своими подданными-мужчинами, но не без разбора. Хозяйское тело надо заслужить, а тем, кто без спроса тянет лапы, нынешние фавориты готовы перегрызть глотку.       Опальные довольствуются любовью прислужниц вроде Спирохеты, чья обязанность — убирать в стайной и подавать чай.       Более удачливые встречаются с фрейлинами вроде черноглазой Суккуб. Так их называет сама Бедуинка, смешав все эпохи. Фрейлины нарядные, как она. Их главная обязанность — собирать сплетни: шелушить, как сухой горох, и оставлять ядрышко.       Опальные и прислужницы живут в отдельной комнате — большой, но вечно душной, где воздух вязкий, а серые стены напоминают пластилин. Когда-то она называлась шестой.       Бедуинку любят не только из-за похоти — иначе она была бы в Пятой совсем не хозяйкой. Мягкая, как пуховое вальяжное облако, она умеет успокоить тех, кто скулит и баюкает больную лапу, и тех, кто звереет от бесконечной осенней ночи. Она смешливая — хохочет, звеня серьгами, и хлопает в ладоши: даже выдирать набивку из дивана и швыряться ею в окно бывает весело.       ...Так было, пока не пришëл рослый новичок в ошейнике — и одна из девушек Пятой не подарила ему имя. Громкое и красивое, не то что Бедуинкины "Разберуси".       Его крëстная теперь сидит здесь же среди зарослей, похожая на бледный репейник. В еë очках — отражения листвы и солнечные блики.       Стëкла не прислужница и не фрейлина. Бедуинка зовëт еë своей советницей. Стëкла не протестует, но и никогда себя так не называет. А вот "хозяйкой" Бедуинку назвала именно она.       Ветер еле слышно звенит сухими листьями. Обе молчат.       — Мы пришли плакать? Ну так начинай, — Стëкла поддевает ногой камешек.       — Мы пришли поговорить. Ещë Чумка должна была быть. И не пришла.       — Значит, она тоже с ним.       Бедуинка закуривает. Запрокидывает гладкий смуглый подбородок и выпускает дым кольцами. Серые круги поднимаются, сливаясь с небом.       — Какая я буду хозяйка, если потеряю шестую...       — Давай начистоту: Шестую ты уже потеряла. Я тебе говорила — эти игры с переодеванием добром не кончатся.       — Игры?.. — Бедуинка непонимающе супит брови. Стëкла, кажется, фыркает: за очками не видно глаз.       — Весь этот балаган: приближëнные, виночерпии, первые помощники второго конюха... На этом старшие и погорели       Взгляд Бедуинки темнеет. Рука скользит по бархатной складке платья — тянется к кистенëчку на поясе. И останавливается.       — Может, мне с ним... поговорить? — голос глухой.       — О чëм? "Вернись, Помпей, я всë прощу"?       — А если не...       — А если не, то появится стая.       Это слово давно не звучало. Никто не заметил, как оно ушло, стало далëким воспоминанием-эхом. У стай не бывает хозяек.       Кружится опавший листок — дубовый, резной, как кораблик. Застревает гребнем в волосах Бедуинки. Осень в этом году ранняя.       — За меня будут двенадцать на выборе, — пухленькая рука всë-таки сжимает рукоять кистеня.       — Поздравляю, ты изобрела Кровавый Выпуск.       Стëкла вздыхает и сдвигает очки на лоб. Глаза — серые, грустные. Без очков она видит только цветные круги и пятна.       — Есть один способ... Никому не понравится. Но если до этого дойдëт — я готова платить. ***       В Четвëртой нет хозяйки. Там всего три девушки, и на совете Дома они сидят бок о бок — до смешного разные и до странности похожие.       Три подземных чудища. Спящее осеннее пламя с искрами веснушек, — Рыжая. Зелëная малахитница, которая умеет плеваться ядом и слышать тишину, — Химера. Чëрный омут с зеркальными бликами — Крыса.       Правда, в Четвëртой Крыса появляется нечасто: где-то на третьем этаже есть нора, и там она отдыхает.       Отдыхать есть от чего. Развесëлые пëстрые скорпионы в банке — это Четвëртая.       Одна только война со Стальнозубым чего стоила. Точнее, война с ним была не одна.       Рыжая помнит времена, когда Стальнозубый — высокий рыжеватый блондин с клочковатыми баками и неживыми руками — был удивлëнным и солнечным. Все рыжие в те времена держались вместе, а узников выпускали на свободу.       Говорят, его испортил Хламовник. Но даже Чëрный, бывший Хламовный вожак, не выглядит таким отмороженным.       Зубы Стальнозубому высадила сама Рыжая пару лет назад — за Лорда-истеричку. Под аплодисменты Волка.       В итоге ползать Лорд так и не научился, зато научился смеяться. А теперь эти двое — рыжее пламя и огнеглазый Волк — любятся на крыше под осенней луной. И не гаснут...       Утром Волк о чëм-то шепчется с Македонским.       Лэри — признанный главарь непризнанной банды — ходит мрачнее тучи. С остервенением давит прыщи, пишет что-то в блокнот, а потом вырывает листы и сжигает. С досады рисует на белой двери Первой непристойный знак.       Горбач играет на флейте. Мелодия тянется туманной нитью, тихо катится лунным клубком по крыше. Замирает на краю в полузвуке и рвëтся, как паутинка по осени.       Шакал поëт.       И некому, кроме него, вспомнить, кто семь лет назад бросил фразу — тонким визгливым голоском, так похожим на его собственный: "Эту шарагу спасëт только матриархат!"       В Доме, где никогда не бывал Слепой.