Она

Ihre Angst ist meine Angst Ihre Wut ist meine Wut Ihre Liebe ist meine Liebe Ihr Blut ist mein Blut Симптом — я не могу описать это состояние иначе — вернулся, но это не меланхолия и не дисбаланс черной желчи. Я, доктор Генрих Фольмер, барон фон Райхмерл, чувствую себя бессильным перед этим недугом. Я обладаю богатством и знаниями, но я беден и пуст, ибо я потерял свою архэ, мою Софи. Она дышит в соседней комнате, но ее «я», тот уникальный комплекс разума и воли, угас. Ее тело — безмолвная оболочка, постоянное напоминание о моем провале как врача и как супруга. Моя память — это картотека, где мысли стоят на полках, словно экспонаты в кунсткамере. Сегодня я вновь обратился к ней и извлек одну особенно ценную запись. На дворе стоял 1705 год, а может, 1710, или даже 1715: в моем положении трудно следить за временем. Я наконец вернулся домой из Болоньи, где имел честь изучать труды знаменитого Морганьи и наблюдать за процедурами в анатомическом театре. Моя голова была полна гуморальных теорий и механистических идей Бургаве. Воодушевленный, я вошел в кабинет, чтобы изложить на бумаге размышления о платоновском идеале человеческого тела — совершенной машине, наконец-то раскрывшей все свои тайны. Но я опоздал, ибо мое святилище было колонизировано. За письменным столом из тирольского дуба сидела Софи. Ее пальцы, которые я до сих пор видел лишь перебирающими ноты или порхающими над клавикордом, держали хирургический скальпель. Она препарировала брюшную полость речного угря, судя по всему, еще живого. — Примитивные создания, — снисходительно отметил я, высокомерный юнец, пропитанный идеями Линнея. — Материал для начинающих натуралистов. Софи подняла на меня взгляд, в котором читался не упрек, а пыл естествоиспытателя. «О, Хайни, не эти», — сказала она. Возможно, виной тому был горный воздух, но ее голос, казалось, вибрировал в унисон с самими тайнами природы. Она поманила меня, приглашая подойти ближе, и моя гордыня, тот напыщенный плащ, привезенный из Ломбардии, спала с плеч в тот ;t миг, когда я взглянул на ее записи. Это был не дневник наблюдений — это была энциклопедия. Зарисовки, достойные Левенгука, графики, напоминающие вычисления Ньютона, все, обращенные к биологии. Пока Вольф еще только лепетал о возможной умственной состоятельности женщин, Софи уже превзошла меня. Но я не понял этого сразу. Ее работа поначалу показалась мне сродни безумию алхимика, ищущего философский камень. Но Софи, верховная жрица эмпирического метода, не отступала. Она показала мне гигантских угрей, пойманных в подгорном озере, слепых и бледных созданий, казавшихся не способными к смерти. Она подносила скальпель к их плоти, и я, вечный скептик, становился свидетелем чуда: ткани регенерировали у меня на глазах, будто рана была лишь временным неудобством, а не смертельной опасностью. Затем, она открыла мне заключительную фазу своего эксперимента. Она показала мне служанок, которым давала воду из того озера. Их тела, по замыслу Софи, должны были стать живыми фильтрами, превращающими ядовитую воду в эликсир здоровья. Озеро было ключом. Софи была гением. Мой единственный момент гениальности заключался в том, чтобы признать ее. Оттого и не было ничего удивительного в том, что однажды ночью она переступила порог моей спальни. И не было ничего противоестественного в том, что я подобрал шелковый подол ее ночной сорочки, чтобы помочь ей опустить ее влажный цветок на мои жаждущие уста. Это был не акт низменной страсти, но слияние двух умов в поиске единой истины — желание, в котором мы легко совпали. Как и в том, что вкус ее женственности пришелся мне по нраву. *** *** *** Наша совместная работа — этот синтез парацельсианской алхимии и картезианской философии — продолжала приносить плоды столь же странные, сколь и ядовитые. Ум Софи рождал гипотезы быстрее, чем мы могли проверить их согласно методу Бэкона. Эксперименты множились, требуя новых подопытных, то есть слуг. Деревенский люд, поначалу видевший в «целебной воде» милость госпожи, начал шептаться о порче; вскоре их приток иссяк. Биологический материал был исчерпан, но хуже всего было то, мы остались без слуг, а готовить никто из нас толком не умел. В отсутствие живых фильтров наш диалог с Природой принял новое направление. Я был менее склонен к озарениям, так часто посещавшим Софи, но работал с методичной точностью часового механизма. Я погрузился в ее записи, становившиеся все более хаотичными, и свел их в «Энциклопедию Угря» — существа, ставшего для нас символом самой жизни. Я классифицировал типы регенерации, измерял электричество мышечных сокращений, выводил формулы потенциального долголетия. Я строил теорию, в то время как Софи совершала открытия. За неимением подопытных мы обратились к неорганическим фильтрам. Мы пропускали воду озера через сланец, известняк и толченый кварц, со временем исчерпав все альпийские породы. Мы настаивали воду в сосудах из серебра, олова и свинца, следуя алхимической вере в очищающую силу металлов. Акциденции воды — ее вкус, цвет, плотность — менялись, но ее сущность казалась неизменной. Эксперимент повис в воздухе, неразрешимый, как апория Зенона. В вынужденной бесполости нашего научного рвения наша собственная плоть напоминала о себе настойчивым зудом, который Бургаве диагностировал бы как симптом истерического напряжения. Оральные стимуляции быстро перестали нас удовлетворять. Страсть, которую мы когда-то сублимировали в исследования, требовала нового выхода. Я нашел его и предложил; Софи согласилась, что это может послужить заменой более традиционному акту, который оставался для нас под запретом. Я взял ее сзади, в библиотеке, среди фолиантов Парацельса и ван Гельмонта. Это был акт отчаяния и расчета. Ее девственность должна была остаться неприкосновенной, ибо наш союз был невозможен по всем законам. Но я изгнал мысли о обреченной природе нашего альянса: я уже не мог представить ее ни с кем, кроме себя. Первые акты были мучительными. Для нее — физически; ее тело сжималось в протесте, словно мускул под гальваническим током, сколько бы масла или гусиного жира мы ни применяли, чтобы облегчить вторжение. Для меня — морально, ибо я, поклонник ее гения, вынужден был причинять ей боль; видеть, как ее пальцы белеют, вцепившись в край стола, слышать звуки, которые она издавала, столь непохожие на звуки ее прежнего удовольствия. Но мы были как две соли в химической реакции, и сопротивление было фазой, предшествующей слиянию. После нескольких таких анатомически противоестественных, но эмоционально неизбежных совокуплений наши тела пришли к консенсусу. Боль отступила, уступив место новому, непривычному удовлетворению, которым мы поспешили утешиться. Во время одного такого мгновения, когда ее спина выгибалась под моими ладонями, а мое дыхание обжигало ее шею, мои пальцы, движимые порывом, в котором смешались научный интерес и плотский голод, потянулись к ее запретному, девственному входу. Софи вздрогнула, не отстраняясь, ее шепот прозвучал как стон: — Нет… — Почему? — прохрипел я, чувствуя, как пульсирует кровь под тонкой кожей ее шеи. Едва дыша, она выдавила слова, обжегшие меня сильнее крепчайшего раствора купороса: — Потому что я могу захотеть большего. Это была не девичья скромность, отсутствие которой я так ценил в Софи. Влагалище было последним образцом, запечатанной ампулой, содержащей квинтэссенцию ее «я». Вскрыть ее значило запустить реакцию, способную поглотить не только наши тела, но и умы, обратив лабораторию нашего союза в хаос. Это была не мольба невинной девы. Это была отчаянная просьба ученого, пытающегося стабилизировать последнюю переменную. *** *** *** Наш союз, этот идеальный симбиоз двух интеллектуальных культур, вскоре достиг неизбежной кристаллизации. Я не мог позволить ей уйти, равно как и допустить, чтобы она была с кем-то другим. Я мог бы убить ее, или себя, или нас обоих, но что бы это изменило? Так я пришел к выводу, что настало время отчаянных мер и предельной решимости. Одним вечером я прервал ее изложение новой теории клеточной регенерации — концепции, опережавшей труды месье Дютроше на столетия. Я взял ее руки в свои; не будь это столь сентиментально, я бы даже прижал бы их к своей груди. — Софи, — начал я просто. — Мы с тобой — гении. Это не комплимент; это лишь констатация факта. Наши умы говорят на языке математики и натуральной философии. Наш союз — не прихоть плоти, но научная и метафизическая необходимость. Мы обязаны произвести потомство, которое унаследует не титулы или земли, но саму искру познания. Наша династия станет династией ученых, повелителей тайн жизни. Эти слова стали моим признанием в любви, столь же безупречным в своей логике, как и ее диаграммы электрических органов угря. Ее глаза, светлые и блистательные, так похожие на мои, вспыхнули с новой силой. Я нашел путь к ее сердцу, ибо он, как и путь к моему, пролегал прямиком через разум. Той ночью мы консумировали наш союз. Когда ее тело сладко вздрогнуло от моего прикосновения, я сделал то, о чем так долго мечтал: погрузил пальцы в ее влагалище, в самый эпицентр ее цветущей плоти. А затем, не в силах противиться инстинкту, поднес пальцы к лицу и вдохнул ее аромат — сложный, острый, сладковато-металлический, подобный запаху озера после грозы. Я слизнул ее влагу с губ, и это был вкус не просто женщины, но самой жизни, которую мы поклялись покорить. Я взял ее пальцами, и она отдалась мне; я погрузил в нее собственную плоть и взял ее как муж — не как жених, не как любовник, но как единственный самец, достойный оплодотворить ее гений. Она же отдавалась мне пламенно, покорялась моей прихоти, но и взамен ожидая удовлетворения своих желаний. Той ночью мы не могли насытиться друг другом. На следующее утро, охваченный странным спокойствием, что следует за постижением великой истины, я взял перо. Но я не стал писать отчеты об угрях или заметки о регенерации. С холодной методичностью я составил письма о помолвке — тот утомительный, но необходимый протокол, что предшествует главному эксперименту нашей жизни. Ни одно из них не получило ответа; учитывая наше кровное родство, новости стали скандалом. Но для меня это не имело значения: я заявил о себе миру, не ожидая, что он поймет. *** *** *** Наш великий проект — создание династии гениев — наткнулся на биологическое препятствие, столь же раздражающее, сколь и непредвиденное. Ее чрево не могло удержать плод. Ее тело восставало против нашего союза, извергая жизнь с точностью хорошо настроенных часов, всегда до третьего триместра. Мы не предавались горю, этой буржуазной эмоции; мы анализировали наши неудачи с упорством, достойным учеников Бургаве. Мы испробовали все средства, известные современной науке: регулировали ее диету, применяли кровопускание, пили отвары горечавки и арники. Мы даже экспериментировали с электризацией, следуя опытам Дюфе. Все напрасно. Лабораторный журнал распух от все более отчаянных гипотез. Двигаясь по спирали нашей одержимости, мы вернулись к началу — к угрям, к озеру, к живой воде, которая когда-то сулила нам бессмертие. Я нанял стражей из Гларуса и Ури, кантонов, поставлявших лучших наемников в Европе. Под покровом тумана мои люди начали доставлять биологический материал — путников, крестьян, пастухов. Замок превратился в лабораторный комплекс, где люди становились живыми фильтрами для очистки эликсира. Тем временем Софи препарировала наши эмбрионы. В стеклянных сосудах, наполненных спиртом по методу Левенгука, лежали мальчики и девочки, так и не ставшие учеными. Порой я навещал ее, чтобы наблюдать за прогрессом ее работы. Должен признаться, я опасался, как бы она не поддалась меланхолии, ибо женщины столь чувствительны. Однако меня ободряло ее здоровое раздражение: моя Софи была раздосадована растратой ресурсов своего тела, но никогда не теряла присутствия духа. — Из-за нашего близкого родства, — сказала она как-то вечером, глядя в камин, — моя плоть воспринимает твое семя как патологию. Плод должен быть сильнее. Устойчивее. Я наклонился и поцеловал ее в лоб. Это был не поцелуй утешения, нет. Это было обещание. — Мы продолжим эксперименты, и мы добьемся успеха, — твердо заявил я. В этом заключался странный эрос нашей трагедии — или, вернее, отсутствие трагедии как таковой. В наших соитиях не было и следа отчаяния: лишь сосредоточенная ритуальная старательность. Но я всегда оттягивал момент кульминации, чтобы насладиться ощущением пребывания в ее теплых, влажных глубинах. Внутри нее все мои тревоги и обиды растворялись. Пребывая в ней, я обретал покой; умирая в ней, я находил силы продолжать. *** *** *** Фортуна благоволит смелым, и вскоре наш союз, казалось, достиг своей кульминации. Софи носила под сердцем дитя — на этот раз жизнеспособное, продержавшееся до третьего триместра без боли и кровотечений. Это был не просто наследник; это было живое доказательство триумфа воли над инертной материей, воплощение принципов, описанных Лейбницем. Мы решили отметить нашу победу архаичным ритуалом бракосочетания. Церковь, пропахшая воском и лицемерием, была заново освящена нашим союзом. Жаль, что пришлось повесить священника, отказавшегося совершить обряд. Я стоял рядом с Софи, любуясь ее телом, распухшим от новой жизни. В самый миг, когда наши тени должны были слиться у алтаря, дверь с грохотом распахнулась, впустив хаос. Это была даже не толпа; это был выброс социальной энтропии. Крестьяне, примитивнейшие организмы тела политического, восстали против разума. Они набросились на стражу, как бактерии на зараженную ткань. Воздух наполнился звуками, достойными анатомического театра: хрустом ломающихся костей, рваным звуком рассекаемой плоти. Я увидел, как лезвие косы проложило путь через столб ее шеи, и отказался верить: Софи не была предназначена для смерти; она была предназначена для меня. Кровь, хлынувшая из раны на ее голубое свадебное платье, вернула меня к реальности. В ее последнем взгляде, устремленном на меня, было лишь ошеломленное непонимание: как ее расчеты могли дать такую ошибку? Затем пришел огонь, пожиравший все с равным аппетитом. Боль, пронзившая меня, была не только духовной, но и физической — адское пламя, опалившее мое лицо, мою гордыню, мое будущее. Я пришел в себя в сводчатых подвалах, в царстве камня и тишины, обожженный, обезображенный, страдающий от ран, которые смердели паленым мясом. Я прополз сквозь темноту, как животное, и мое упорство было вознаграждено. Моя Софи лежала в резервуаре с очищенной аква витой, той самой субстанцией, что должна была даровать жизнь нашему ребенку. Ее тело было бледно, как мрамор, волосы плавали вокруг головы словно темный нимб, кровь — словно шлейф платья между ног. Я извлек ее из животворной жидкости. Я не чувствовал лица, не чувствовал губ, но все же шептал ее имя, слова любви, формулы — безумец, поглощенный отчаянием. Я не знаю, что говорил тогда: я взывал к Богу, Дьяволу, Природе, Науке, умоляя вернуть ее мне. Смерть ребенка — трагедия, которую можно со временем перенести. Но потеря самого надежного партнера по исследованиям... это удар, от которого сама работа может уже не оправиться. Когда ее глаза открылись, мое счастье разбилось о пустоту ее взгляда. Она дышала. Ее сердце билось. Но та, что вернулась ко мне, была лишь тенью, бледной копией. Ее мозг пострадал от гипоксии; свет в глазах угас. Она смотрела на меня взглядом младенца — чистым, бессмысленным. Она не помнила ни угрей, ни формул, ни меня. Ее пальцы, некогда столь ловкие со скальпелем, не могли застегнуть рубашку; ее язык, столь искусный в научных дискурсах и в изощренной пытке моей плоти, не мог сложить простейших слов. Мое сердце разбилось тогда. Какая роскошь — думать, что у тебя нет сердца, что оно не может разбиться! Я плакал, но слезы выкипели в протоках, и ни капли влаги не вырвалось наружу. Однако горе было непозволительной роскошью. На его месте родилась новая цель — мой последний эксперимент. Я поднял ее на руки и прошептал в ухо, глухое к моим обещаниям: «Я верну тебя тебе самой. Я излечу тебя». *** *** *** Сначала прошли годы. Потом — десятилетия, потом века. Прах мятежных крестьян давно растворился в земле; из нее выросли лозы, из лоз сделали вино; вино выпили, а лозы срубили. Империи пали, языки сменились, сама материя времени преобразилась, но одно осталось неизменным: моя работа. На руинах моего замка вырос Санаторий: с ним исчезли мои заботы о поисках подопытных. Теперь они приходят ко мне добровольно, эти тщеславные создания, страшащиеся смерти, вверяющие мне свои тела в надежде на исцеление. Они не знают, что станут живыми фильтрами, сложными органическими мембранами для очистки аква виты, что должна вернуть мне мою Софи. Но Софи не возвращается. Мне удалось восстановить в ней лишь подобие сознания — жалкие, обрывочные рефлексы. Она ходит. Говорит отрывистыми, простыми фразами. Ест. Иногда, когда воздух приносит запах ее кожи, я улавливаю аромат моей Софи — кувшинок, цинка и открытий. Но это не она. Это бледная тень, восковая кукла, в которую вселился призрак. Я смотрю ей в глаза и вижу пустые витрины музея, где когда-то проходили выставки гения. Я продолжаю говорить с ней. Это самая изощренная форма самоистязания, какую я смог изобрести, и все же я — contra spem spero — надеюсь, что если ничто больше не работает, то, может быть, сработает это? Я рассказываю ей, равнодушно сидящей на кровати, о своих сомнениях, неудачах, микроскопических победах. Я изливаю душу этому ожившему манекену, надеясь, что мои слова достигнут Софи, запертой внутри, и станут ключом к ее освобождению. Но если Софи и заперта внутри, она молчит. Порой мне кажется что она больше не желает со мной говорить. Когда потребность в ней становится невыносимой, я усаживаю ее себе на колени. Моя рука скользит под стерильный халат, ощупывает ее бедра, забирается между ног, греется у ее пламени. Порой ее плоть отзывается на эту механическую ласку. Тогда она начинает ерзать у меня на коленях, ее дыхание учащается, и я отмечаю влажность между ее бедер — знак готовности к акту. Приглашение не согревает мою кровь. Это словно совокупление с куклой. Моя Софи могла воспламенить мою кровь, лишь просунув пальцы между пуговиц жилета, чтобы коснуться груди сквозь рубашку. Моя Софи вставала на колени в кабинете и, глядя мне в глаза, начинала ласкать меня ртом, пока я, стиснув зубы, пытался делать записи об эксперименте. Побеждал тот, кто мог продержаться дольше — и должен сказать, я редко побеждал. Моя Софи, вся в огне, прижималась ко мне и шептала влажное, повелительное «возьми меня». В тот же миг я бросал все, чтобы отдать ей свое семя; чтобы доставить ей наслаждение; чтобы увидеть, как ее глаза темнеют от экстаза познания. Эта Софи бесстрастно лежит подо мной, пока я вхожу в ее теплые, влажные, но безжизненные глубины. Она не обнимает меня, не стонет. Ее тело сжимается и испускает короткий, рефлекторный вздох, когда ее мышцы, независимо от воли или сознания, отмечают процедуру спазмом, напоминающим оргазм. Я всегда кончаю ей на живот, и никогда — внутрь. Зачать ребенка с этой пустой оболочкой Софи кажется мне кощунством. Это будет не наша династия гениев, а пародия на нее, дитя-автоматон, зачатое в акте отчаяния с живым трупом. Мое семя, некогда драгоценный материал для расы будущих повелителей, стало бесполезной физиологической жидкостью, которую я изливаю на опустевший алтарь. Может, мне стоит смириться, признать поражение? Но я не умею. Я не могу быть побежден. Кто угодно, только не я. *** *** *** Тишина в моем кабинете была особого качества — покой столетней выдержки, поддержание которого вошла мне в привычку. Но в тот день мой покой был варварски нарушен. Сначала я услышал смутный гул, будто ропот гигантского, недовольного организма, затем — стаккато криков, металлический лязг стали. Я положил перьевую ручку, которым вносил наблюдения за «Субъектом С» в журнал: «…рефлексы в пределах нормы, когнитивные функции остаются угнетены…». Я подошел к окну, ухватился за раму, машинально коснулся органической маски у себя на лице — она, вероятно, продержится еще несколько часов, прежде чем мне придется спуститься и сменить повязки. И в тот момент, когда я собрался распахнуть окно и потребовать ответа от нарушителей, я услышал это. Голос, вырванный из самого сердца времени. — Хайни! Отчаянный, пронзительный крик, полный невыразимого ужаса и той самой силы, что некогда могла заставить мир остановиться и записать себя в журнал наблюдений. Мое сердце остановилось. Не метафорически — оно сжалось в ледяной ком, вытолкнув воздух из легких. Я вцепился в подоконник. Я не мог дышать. Хайни. Это имя было валютой нашей тайной страны, нашей языковой лаборатории. Та другая, что жила здесь все эти годы, с мозгом, похожим на выцветший пергамент, не знала его. Она не могла его помнить. Она лепетала бессвязные слова, в кататонические моменты хватаясь за плюшевого медведя, словно ребенок в теле женщины. Она не могла его вспомнить, не могла произнести или выкрикнуть с такой страстной, умоляющей силой. Это она. Это не мог быть никто другой. Мысль была холодной и ясной, как кристалл, выросший в мозгу после столетней спячки. Я спустился вниз, сбежал по ступеням во внутренний двор — санитары, потомки моих наемников, расступались передо мной, как волны перед Моисеем. Я увидел ее в центре газона — испуганную, одну. Она увидела меня, и прежде, чем я успел испугаться, что мои надежды — лишь самообман, я увидел мысль в ее глазах. Сначала — инстинктивный ужас при виде моей облеченной в белое фигуры, моего нового лица, чью былую живость черт органическая маска передать не могла. Затем — мгновение замешательства; сомнение, смущение, сопоставление новых вводных. И, наконец, узнавание: то, что вырастает из совместно прожитых лет, из общих тайн, из единства плоти и духа. — Хайни… — выдохнула она. Я поймал ее и заключил в объятия. Я почувствовал, как ее пальцы впились в мой халат с такой силой, что он затрещал на спине. Я держал ее, мою Софи, так крепко, словно хотел вдавить ее в себя и поглотить, вернуть в ребро, из которого она вышла. И она держала меня, и мне было больно от силы, с которой она в меня вцепилась; и ей, несомненно, было больно от силы моих рук, но это не имело значения. В нашем объятии был не только ужас пробуждения, но и покой — наконец обретенный покой после долгих веков разлуки. Но теперь, теперь все будет по-другому. Ведь она вернулась.