25 ноября, 1950 год

Стекло, как известно, хрупкое и легко разбивается. Оно не может выдержать большую силу. Однажды сломавшись, его уже невозможно починить. И это лишь просто осколки на полу. Неисправимо. Сломанные. Но и с осколками нужно обращаться осторожно. Потому что даже края могут порезать так, что вызовут смертельное кровотечение. А то, что было когда-то сломано, продолжает вредить. Словно само стекло сопротивляется тому, кто посмел его разрушить. Несмотря на все, осколки будут давать отпор. Это прекрасно описывало Гермиону Риддл.  Хрупкую. Слабую. Сломанную. Причинившую вред.  Кого она должна любить? Вы задавали себе этот вопрос хоть раз? Простой, казалось бы, вопрос. С простым ответом. И я пыталась его найти – в моем настоящем и моем прошлом. Звучит странно? Потому что в моей жизни нет ничего обычного. Но почему я кому-то должна? Я не должна была любить или заботиться о ком-то. И любовь к монстру не меняла моей природы, ведь так? Я давно поняла, что любовь к нему отравляет. Что это смертный приговор. И подписала его я сама. Любовь к Тому Риддлу была похожа на прилив. Прилив либо разрушал, либо наказывал. Я жаждала этого, потому что всегда желала многого. Жаждала его исправить. Под себя.  Это еще не значит, что я добилась над ним контроля. Но любовь к нему настаивала оставаться голодной. Звучало довольно пугающе и странно. Но ничего в моей жизни не было обычным. Я ждала всю жизнь сигнал любить. Это превратило меня в оружие, которое, несомненно, было массового поражения. Кровавая жажда заполнила меня изнутри и, казалось, росла каждый день. Искры переросли в пламя. Собственная печаль поглотила глубокая усталость. Океан захватывал меня знакомыми хрупкими длинными пальцами. Холодная рука, прижатая к горлу, сжимала, умоляя разобрать мою душу по кусочкам.  Я хотела показать людям, что мне грустно. Ведь мне было грустно. Я жаждала причинить ему боль. Но в то же время держалась за него, как за ту самую вещь, которая дарит утешение, спокойствие и контроль. Он был единственным, что у меня осталось. Но под его действиями всегда был холодный расчет. Том знал, что делает, когда создает этот голод – мое желание. И это меня беспокоило. Ненависть в какой-то момент стала столь безумной, что вгрызалась тупыми когтями под кожу. Боль была целенаправленной. И, отравив собой мое время, моего мужа Рона, моего бывшего парня, друга, семью, я отправилась за новой порцией боли в прошлое. Прямиком к нему в руки. Рон не давал мне развод. Ему были нужны мои статус и деньги. Я могла бы вернуться к родителям, но мне пришлось бы рассказать им правду. А какой была правда? Вернуть им память? Им точно это не понравится. Их идеальная-идеальная дочь.  Я знала, что это меня изменит. Но я пришла сюда, чтобы убить его. Убить Тома Риддла. Во что это все превратилось? В новые страхи, сомнения и новую боль. В новый брак. Он стал моим мужем, соратником, любовью. Я провела с ним пять лет. И он изменял мне. Как и Рон. И это тоже было формой его власти. Это было вопросом времени, когда мое безумие снова выйдет наружу. Как в тот день, когда я провернула усовершенствованный маховик, в поисках источника своей боли. Это было уже не поверхностной раной, а глубоким порезом. Пульсирующей гематомой. Двадцать семь лет! Двадцать семь лет жизни я оплакивала ту Гермиону, которой не могла стать. И все, что у нее было, принадлежало ему. Поэтому я захотела преподать ему урок. Урок, который он усвоил. Я прочла ту газету, тот «Пророк». Видит ли он меня такой, какой я хочу, чтобы меня видели? Или его восприятие затуманено ожиданиями, которые я тщательно создавала? Воздух между нами потрескивает от электричества невысказанных истин. Мир за дверью не замечает тщательно срежиссированного спектакля нашей любви. Каждый поцелуй – это рассчитанный жест, каждое прикосновение – ход на шахматной доске нашего брака. По мере того как разворачивается этот фарс, я наслаждаюсь силой своего обмана. Хрупкое равновесие держится на грани. Химия между нами была чистой энергией. Энергией зла. Поэтому ни один из нас не согласился на развод. Никто из нас первым не прерывал зрительный контакт. Несмотря на то, что в последние годы нашего брака не было ни любви, ни страсти, ни сексуального влечения. А ведь было время, когда он не останавливался ни перед чем, чтобы заслужить мою улыбку.  Гермиона, утопая в своих мыслях и глубоких размышлениях, отвела голову назад от удовольствия, выпустив стон в ответ на его ласки. Она прислонилась головой к его груди, крепко удерживая за пиджак. Том бессердечно оттолкнул ее руку, вдыхая напряжение между ними той поздней ночью в день ее возвращения. Гермиона поняла, что она держалась за то, что больше не предназначено ей. За что уже было невозможно удержаться. Но ничто и никто это у нее не отнимет. И речь не шла о любви. Речь шла просто о нем. – Расскажи мне, что случилось? – Не хочу сейчас говорить. Просто хочу быть с тобой. – Гермиона, что случилось с Блэком? – Том… он хотел забрать меня у тебя. Он был одержим. Я сделала то, что должна была. – Что ты сделала? – Я убила его, Том. – Ты… ты убила его? – У меня не было выбора. Я сделала это ради нас, Том. *** Когда Том думал о своей жене, он всегда думал о ее голове. Когда они лежали вместе, раскинувшись на диване или свернувшись в постели после ее признания, его пальцы бегали по ее мягким темным волосам, он представлял, как вскрывает ее очаровательный череп, достает мозги и пытается найти ответы. Ответы на основные вопросы любого брака: О чем она думает? Что она чувствует? Что они сделали друг с другом? И это происходило чаще, чем он смог бы себе признать. Все твердили и твердили, и твердили им: «Брак – это тяжелый труд. А ещё это компромисс. И снова труд. Оставь надежду всяк сюда входящий». Да, может он и любил ее когда-то. Но потом они только подавляли друг друга. И причиняли боль. Это и был брак Риддлов.