Глава I - Гонт

      Лукреция улыбнулась ему ярко, почти солнечно, и поспешила удалиться из кабинета. Когда ее шаги затихли, он оторвал взгляд от двери, сев в кресло и откинувшись на спинку. Том любил улыбку жены, но в груди почему-то поселилось странное тревожное чувство, которое он не мог разобрать. Лукреция всегда подсказывала ему, как истолковать то, что было у него на душе, словно свет маяка, указывающий путь потерявшимся в море фрегатам. Мужчина положил бумаги на стол и тихо произнес: — Ребенок… — Голос его оборвался.       Почему она завела этот разговор именно сейчас? Волшебник потер переносицу: он не был уверен, готов ли стать отцом, хорошим отцом. Он не мог представить у себя на руках маленький, завернутый в несколько одеял сверток. Он даже не знал, как держать его, не то что воспитывать. Хрупче любого фарфора. Невольно вырвался мрачный смешок: не мог же Том быть хуже Тома Риддла-старшего?       Верно?       Темный Лорд взглянул на стол, заваленный бумагами, и покачал головой: ребенку в этой эпохе не было место. Сейчас, когда идут ожесточенные бои, Том не мог представить себе, что дитя родится в подобное время. Не мог позволить своим решениям и поступкам, всему тому ужасу, что он творит, коснуться наследника.       Дитя должно родиться в мирную эпоху, быть любимым и процветающим. Не страдать под гнетом решений Марволо. Маглы называли это стабильностью. На самом деле Тому было бы достаточно и просто безопасности, но он не знал даже, с чего начать думать. Лукреция совершенно ошеломила его поднятой темой, пусть в браке они были уже и не один год.       Дело было в том, что они не говорили об этом в прошлом?       Странная тревога не отступала, и он, проведя рукой по волосам, поспешил вернуться к документам. Будь здесь супруга, она непременно поняла бы, что его так волнует, но он не увидит ее до декабря. Она была сердцем этого мрачного особняка, окруженного сосновой рощей. Может быть, когда Лукреция вернется из поездки, они вспомнят сегодняшний разговор?       Темный Лорд уверенно кивнул.

***

      Это произошло в конце июля. Волдеморт искренне ненавидел последние дни и желал стереть их из истории. Он не был богом. Он жалел об этом. Приготовление зелья, которое должно было вернуть ему прежнюю внешность, заняло больше месяца, но это время было инвестицией в будущее. Рици могла проклинать его за то, что он не показался ей сразу, но он не позволил бы супруге увидеть облик мужа, искореженный воскрешением.       Для Лукреции долгие годы, пока он был мертв, должны казаться не более чем сном. Все должно стать как прежде. Будто и не было тринадцати лет его смерти. Он позаботился, чтобы в крайнем случае Лукреция ни в чем не нуждалась. «Просто подожди меня, — он взял ее руки в свои, — все будет в порядке».       Капля за каплей зелье скатывается по хрустальным стенкам флакона.       Капля за каплей дождь падает на лицо.       Чудовищное отражение безносого существа в зеркале меняется.       Искажаются в горе тонкие черты лица. — Она не дождалась, — произносит Люциус, стоя к нему спиной. Малфой дрожит, но не может склонить голову. Не сейчас. Сейчас он не Пожиратель смерти, а шурин, который потерял сестру. — Твое исчезновение подкосило ее. Она думала, что ты мертв, рассудок стал подводить ее. — Люциус сжал кулаки. — Она запиралась в комнате, плакала и просила прощения. Потом заболела.       Глава семьи Малфой так и не договорил, оставив Тома у могилы. Нетвердым шагом Люциус не оборачиваясь направился к поместью, уходя все дальше и дальше от родового кладбища. Колени Темного Лорда подкосились, и он упал, опершись руками на мокрую от дождя землю, поднял взор на надгробный камень и про себя, не веря, прочитал:

Лукреция Гонт 1950 — 1983 «Прекрасная сестра, этот мир был недостоин тебя».

      Мужчина ударил землю, посмотрел на грязь и кровь на руках, на мелкие царапины, а потом начал рыть сырую почву по-магловски, совсем забыв о палочке, не обращая внимания на усиливающуюся с каждой секундой боль. Это было ничем по сравнению с осознанием, что Лукреция останется с ним только в виде памяти. Наконец он в исступлении стукнул по мраморной плите, облокотившись на нее. — Как ты посмела! — закричал Том. — Ты не должна была!.. — Голос подвел его, руки опустились. — Это моя вина, надо было… надо было создать что-то для тебя, надо было… бессмертие.       Том свернулся калачиком у могилы, вцепившись в волосы. Он просто не мог пошевелиться. Он сидел так, потеряв счет времени, и только когда ноги онемели от холода, грязь пропитала брюки, а лучи заката осветили кладбищенские плиты, вырастив тени из сумрака вечера, он встал. — Я еще приду, — хрипло пообещал Том, — мне столько надо тебе рассказать.       Он аппарировал в свою комнату и только после того, как часы гулко пробили восемь, нашел в себе силы выйти в общую столовую для ужина. Проходя по западному крылу, он замер, уставившись на портрет белокурой красавицы, которая мягко улыбнулась ему. — Лукреция, — в горле встал ком, имя оборвалось, — почему, что…       Женщина ласково покачала головой и просто ответила: — Я всего лишь картина, любимый.       Он сдавленно кивнул, проведя рукой по раме, и апатично побрел дальше по коридору, периодически бросая взгляды на недовольно перешептывающиеся портреты. Мужчина снова замер только у гобелена, на котором было изображено семейное древо, ласково коснулся пальцем имени жены и замер, увидев небольшую обрывающуюся веточку, идущую от их с супругой имен. — Это еще что… — ошеломленно пробормотал он.       Так его и застал Люциус, выходя из своих комнат к ужину, — непрерывно кастующего одно заклятие за другим у никак не меняющегося гобелена. Малфой не останавливаясь обронил: — Сбоит. — Он сделал паузу и тихо добавил: — Я бы точно знал, будь у нее ребенок.

***

      Гримуары оказались бесполезны. Все те знания некромантии, накопленные им, не значили ничего. Полный, абсолютный провал.       Том перевел мрачный взгляд на белые колонны Гринготтса, на поток людей, на родителей, детей, семьи; на волшебников и волшебниц, статных колдунов и колдуний, ведьм и ведунов. Стар и млад, ни одного знакомого лица — все они расплывались перед его взором.       Лукреция была мертва.       Ничего не работало. Ничто не могло воскресить ее. Не вернуть.       Не мог вновь услышать шелест страниц, пока она, когда он работал, молча читала книгу рядом с ним, оставляла пометки карандашом на полях; негромко скрипело перо по пергаменту, фиксируя сложные нумерологические расчеты, и сверкали волосы золотыми нитями на солнце, нос чуть морщился, если капля чернил срывалась с пера, и Лукреция тихо, как рассерженная кошка, шипела.       Жизнь продолжалась; без теплого ветра Ла-Манша, прогулок по мосту, мягкого песка под ногами и нежных объятий.       Франция была отвратительной без нее.       Он будет довольствоваться пасмурной Англие. Не вспоминать, не принимать факт ее смерти, ведь, может, однажды он все же… Том мотнул головой — жизнь продолжалась без нее, продолжалась, продолжалась, продолжалась, он не мог все бросить. Колесо судьбы вращалось приводимое в движение пророчеством и действиями миллионов других людей, существующих в мире.       Он — Темный Лорд и теперь только он.       «Томас», — перезвоном звучал ее голос. — Удивительно, — хриплые слова гоблина прорвались сквозь его мысли, — поздравляю с первым успешным воскрешением, лорд Гонт.       Банкир суетился, перебирая бумаги, самолетики приносили все новые и новые папки, стопки документов росли на столе перед Волдемортом, и он неспешно листал последние списки банковских операций. Прямоугольный длинный кофейный столик, окруженный диванами, буквально ломился, но не от явств, а от пергаментов. — Сколько времени займет полная разморозка счетов? — спросил Темный Лорд.       Гоблин открыл одну из папок, сделал пару пометок и отправил ее с еще одним самолетиком; тот только опустил толстую стопку бумаг на верхушку импровизированного замка из документов, который угрожающе накренился влево. — Примерно две недели, — гоблин остановился, подняв взгляд на волшебника и поправил очки, — но, милорд, так продолжаться не может, деньги любят счет. — Банкир пододвинул желтый свернутый лист пергамента. — Убытки по текстильному предприятию составляют двести тысяч галлеонов, вам нужно назначить кого-то из родственников наследником на случай… — гоблин замялся, — вы сами понимаете. — Такого не произойдет. — Темный маг уверенно качнул головой. — Да и у меня никого нет.       Гоблин удивленно моргнул. — А ваш ребенок?       Волдеморт замер. Его голова непроизвольно повернулась к управляющему счетами, и он пристально посмотрел на гоблина. — Какой ребенок? — тихо спросил Том.       Гоблин тоже уставился в ответ, развернул большой пергамент с генеалогическим древом и указал на обрывающуюся линию. — Вот же!       Лорд медленно протянул: — Тут ничего нет.       Гоблин закивал, ставя на сворачивающиеся края пергамента по папке: — Потому что очевидно при рождении не было дано имя, но линия отображается, а значит, ребенок жив. — Банкир сделал паузу. — Нам узнать? Конечно за… — Да! — прервал его Том, всматриваясь в линии на пергаменте.       Управляющий счетами засуетился: огибая стол, заваленный документами, он подошел к бюро в другой части кабинета, на котором покоились лишь чернильница да лампа, нагнулся и достал из одного из ящиков мутную склянку с зельем и кинжал. Снова протискиваясь через горы бумаг, он поспешил к генеалогическому древу. Гоблин аккуратно капнул немного синего зелья в центр кружка, подождал, пока Гонт выдавит туда же кровь, и отрывисто произнес заклятие на гоббледуке, обмакнув чистое перо в то же зелье и начертив пару рун.       Тут же, зеркально отображаясь, заструились черным надписи, исходя от места, где должно было быть имя ребенка:

« » (дата рождения: 30.Июня.1980 года) «Гарри Поттер» (дата усыновления 31.Июля.1980 года)

      Ниже, зеркально имени Тома и имени Лукреции, появились имена Лили и Джеймса Поттеров, а также их предков.       Первой ошеломленной мыслью Волдеморта было: «Ребенок пророчества — Невилл Лонгботтом?».