ГЛАВА 2

Пэнси не знает, что такое карма, но подсознательно согласна с фактом ее существования. Иначе как объяснить то, что вторник, наполненный запахом кофейного зерна и теплой Блейзовой кожи, неумолимо, словно расплавленный свинцовый патрон, стекает в распахнутый рот среды? По средам сердце Паркинсон кровит и ноет, и Пэнс, собирая свое отражение в треснутом зеркале, упрямо твердит ему, что линия жизни на ее ладони — длинная, словно конская грива. Прикрывая веки, Пэнси убеждает себя, что три — это еще не закономерность. Цифра вспыхивает на радужке и взрывается в яркий оранжевый шар. Три среды. Три карманные смерти, спрятавшиеся в кулак. Первая приходит декабрьской ночью девяносто седьмого. У нее костлявые руки и смрадное дыхание старой потаскухи, которая беззвучно смеется расщелиной пепельных губ. Имя потаскухи — Белла, и она, ощерившись, клеймит семнадцатилетнюю Пэнс в тусклой гостиной Малфой-мэнора. Паркинсон не верит в Бога, но в тот момент явственно видит его глаза. Они плачут. Вторая смерть выжидает год и накидывается на нее из-за полуразрушенной колонны Большого зала. Северная стена сыплется на голову, и Бэддок подталкивает Пэнси в сторону выхода, отплевываясь от пыли. — Шевелись, мать твою, шевелись! — орет он, закрывая Паркинсон от обломков. Он грузный и неповоротливый, но по-братски теплый, и Пэнси молит Салазара, чтобы его свистящее дыхание, бьющее ей в затылок, никогда не остановилось. Но оно замирает на выдохе. Пэнс чувствует это задолго до того, как может осознать. — Бэддок?! — она кричит, надрывая связки, чтобы не поворачиваться. Чтобы не видеть. Чтобы не позволить себе поверить. Она надеется, что он ей ответит. Но Бэддок не может ответить раскроенным надвое черепом, и каменная глыба, предназначавшаяся Пэнси, молчаливо багровеет от его крови. Паркинсон снова видит божьи глаза — они цвета радужки Малкольма Бэддока, четверокурсника и слизеринца, смотрящего прямо в небо. Третья смерть наступает в мае. Пэнси двадцать восемь, она сидит на краешке стула в приемной святого Мунго, и ее пальцы, подрагивая от напряжения, мнут легкую ткань мантии. — Забини, Персефона, — голос колдосестры вспарывает воздух. — Нельзя ли еще громче? — шипит Пэнс, протискиваясь в кабинет сквозь запахи зелий и цветущей сирени, плеснувшей фиолетовым прямо в окно. — Забини, Персефона, — повторяет колдосестра, угрожающе глядя на пациентку. — Третий прием, ана… — Спасибо, — мягко прерывает ее Драко. — Присцилла, выпейте кофе. Я справлюсь сам. «Присцилла!» — ликует Пэнс. Малфой подмигивает ей через стекла очков. Его хорошее настроение испаряется вместе с хлопком двери. Он призывает из шкафа несколько мелко исписанных пергаментов, чтобы бегло просмотреть их еще раз и не найти ничего нового. Осторожно сняв очки, он кладет их на стол. За его спиной мерно тикают часы. — Малфой, черт бы тебя побрал! — не выдерживает Пэнс, подаваясь вперед. — Что там? Драко поднимает на нее взгляд. Его глаза неожиданно влажные. — Мне жаль, — шепчет он. Пэнси замирает. Часовая стрелка стучит у нее в переносице. — Скажи это, — сипло просит она, уставившись на ворох бумаг. — Послушай, я не… — Скажи! — Рявкает она, и ее голосом воют тысячи женщин, лишенных шанса носить в себе новую жизнь. Драко протягивает к ней руки, немо прося прощения, но она вскакивает со стула и пятится, неверяще ощупывая свой живот. Идеально упругий и плоский. Идеально пустой. Со стены, словно пулей в левое подреберье, входит улыбка беременной Гермионы. На колдографии она смеется, и ветер легонько надувает подол ее платья парусом. На этот раз Пэнси не видит Бога. Она стискивает зубы и молча выходит из кабинета. В спину ей бьется фальшивое «все будет хорошо». На кухне, распухшей до полутора комнат, воцаряется тишина. Сбившиеся у большого стола эльфы скромно рассматривают пол. Над ними высится испанская Армада кастрюль и мисок, противней и пиал, наполненных тестом во всевозможных состояниях, количествах и видах. Пэнси растерянно оглядывает комнату — эльфы, посуда, яичная скорлупа, белые хлопья муки — и ничего не чувствует. — Хозяйка может принимать работу, — лепечет Тоби, а Пэнс внезапно ощущает острую необходимость содрать с себя кожу. Так, как дерево сбрасывает кору, чтобы разбухнуть в небо молодыми побегами. Но ее небо, кажется, нарисовано пищевой краской. Пэнси выскальзывает из туфель и уходит в глубину дома. Впервые за десять лет «Пряный песок» погружен в молчание. Блейз пахнет теплом и потом, а еще тем, чем пахнет слово «семья», если выдыхать его по утрам. Он ложится рядом, осторожно прикасаясь к Пэнс — сначала кончики пальцев, потом ладони — и наконец обнимает. Пэнси молчит. И Блейз понимает все без единого звука — так, как понимает мужчина, однажды разделивший с ней шоколадную лягушку в тринадцать, постель в восемнадцать и жизнь — ту, что на второй половине прямой — в двадцать два. Пэнси молчит. И Блейз принимает — ее боль, сочащуюся из-под век, ее прощение, сквозящее в неровном дыхании, ее благодарность, скопившуюся в груди. Пэнси молчит. И Блейз говорит за нее: — Это ничего не значит. Гладит ее по плечам: — Нам и вдвоем хорошо. Целует в затылок: — Я тебя люблю. И Пэнси улыбается уголком рта. Слова Блейза горчат, а Пэнс предпочитает сладкое. Среда на вкус как засохший корж, но Пэнси знает, что если размочить корочку в чае, выйдет не так уж плохо. В четверг на свет появляется Скорпиус Гиперион Малфой, становясь новым побегом на роскошном полотне родового древа. В нем два с половиной килограмма веса и около полулитра крови, одна вторая которой — грязная. Это не мешает ему огласить операционную святого Мунго приветственным плачем и взорвать несколько лампочек стихийным выбросом магии. — По крайней мере, не сквиб, — философски замечает Люциус, с преувеличенным интересом рассматривая собственные ногти. Нарцисса сердито хмыкает. Ей в бок впивается ребро корсета, и отчаянно хочется спать. На часах четыре утра. Созвездие Скорпиона тянется хвостом к горизонту. Пэнси и Блейз мнутся у входа в палату. — Цветы, — неловко провозглашает Блейз, взмахом палочки отправляя их в вазу. Гермиона не поворачивается. Она сплетается с Драко в причудливом движении рук, прижимая к себе трепещущую голубизну пеленок. Сын откликается мягким покряхтыванием, и Драко вздрагивает, кажется, наконец во всей полноте осознавая — вот оно, его продолжение, сладко мяукает и смотрит вверх древесными глазами женщины, подарившей его миру. И, сглатывая подступившие слезы, Драко целует Гермиону так, что Пэнси и Блейзу мгновенно становится слишком жарко и неудобно. Они одновременно делают шаг к двери, сталкиваются плечами, бормочут извинения, пытаются выйти и вновь попадают в плен косяков и суставов. Пэнс хочется расплакаться, но она мужественно выходит прочь. На часах четыре пятнадцать. Блейз спускается к кофейному автомату и неожиданно для себя выкуривает три сигареты подряд. Скорпиуса забирают через четверть часа, и Пэнси кажется, будто люди, сидящие на жестких стульях в коридоре больницы, ощущают странное чувство родства. Люциус одергивает манжеты и сдержанно кивает сыну, прежде чем направиться к выходу: — Поздравляю. Нарцисса на мгновение задерживается, порывисто обнимая Драко: — Это пройдет, милый, ты ведь знаешь отца, — шепчет она, закусив губу, но моментально берет себя в руки. — Передавай поздравления Гре… Гермионе. Пришли мне сову, когда ее выпишут. И уходит вслед за мужем, придерживая полы мантии чуть подрагивающей рукой. Пэнси осторожно трогает задремавшего Блейза. Ей хочется домой — и одновременно хочется остаться здесь, дождаться, когда маленького Скорпиуса принесут на кормление, чтобы почувствовать его молочный запах, краем глаза увидеть крошечные растопыренные пальчики, доверчиво льнущие к материнской ладони. На землю ее возвращает тихий голос Гермионы, зовущий из палаты. Драко кидается к ней первым и, сцеловывая с ее запястий обрывки сыновьего тепла, пытливо бормочет: — Что, моя девочка, что?.. А Пэнс, замерев в дверном проеме, растерянно вспоминает, когда в последний раз видела его беспомощным и несчастным, когда в последний раз его нужно было спасать? Вспоминает — и не может вспомнить. — Я хотела поговорить с Пэнси, — мягко говорит Гермиона. Та вздрагивает. Волнение, лизнув позвоночник ледяным языком, выпрыгивает в затянутое дымкой небо. — Я буду с Блейзом, — Драко кивает и, поправив жене одеяло, выходит. Пэнси и Гермиона остаются вдвоем. Первая настороженно смотрит в изголовье больничной кровати, вторая пытается сесть повыше, приспосабливая подушку под натруженную спину. Пэнси сдается: — Я помогу, — хмуро выдавливает она. Гермиона перехватывает ее руку. — Я хочу, чтобы ты стала крестной матерью Скорпиуса, — ее голос звонкий и твердый, а у Пэнс внутри что-то обрывается и со свистом ухает вниз. — Не неси чушь, — фыркает она дрогнувшим голосом и, бравируя, добавляет: — У тебя что, все подруги кончились? — Я вижу, как ты на него смотришь, — чеканит Гермиона, приподнявшись на локте. — Ты уже его любишь. Я хочу, чтобы это была ты. Пэнси мотает головой, сжав зубы. — Если откажешься, я тебя прокляну, — совершенно серьезно говорит Гермиона, и у Пэнс не остается сил сопротивляться. — Катитесь вы к дракловой матери со своей семейкой, — шипит она. — Я согласна. Может, хотя бы ребенку удастся вырасти нормальным. И рот Гермионы растягивается в довольной малфоевской ухмылке. На часах пять утра. Блейз дремлет на плече у Драко, а тот, наконец, позволяет себе заплакать, провожая взглядом исчезающий в предутреннем тумане хвост Скорпиона. Четверг на вкус как стакан нагретого молока. Пэнси выпивает его залпом и засыпает — наконец без снов. Пятницы всегда наступают слишком быстро. В одну из них Персефона Забини осознает, что ей тридцать пять, а лоб прорезали первые морщины. Блейз, рассмеявшись, целует ее в каждую и резюмирует — для нормальной прелюдии не хватает как минимум трех. Пэнси пихает его в бок. В Косом переулке начинается новый рабочий день. Следующая пятница огорошивает приездом Милисенты, точнее — ее четвертины. — Мерлиновы подштанники, ты не ела полгода?! — восклицает Пэнс, рассматривая подругу со всех сторон. Та польщенно улыбается: — Испанская экспериментальная техника похудения. И, обернувшись вокруг своей оси, добавляет: — Как видишь, работает! Пэнси обнимает Буллстроуд и, накрутив ее темный локон на указательный палец, прищуривается: — В таком случае, шоколадный фондан за счет заведения — столько, сколько захочешь. — Мы разоримся! — предупреждающе кричит из кухни Блейз и с хохотом уворачивается от брошенного разъяренной Милисентой Верминкулюса. Осень тоже начинается в пятницу — на вокзале Кингс-Кросс. Дождь срывается округло и неторопливо, будто не решив, хочет ли он вниз. На платформе царит суета, организуемая в странную музыку гудками Хогвартс-экспресса, и Пэнси растерянно замечает, что вот, кажется, в этом самом вагоне она ехала сентябрем девяносто первого — длинные волосы, темная мантия, спрятанный в чемодане дневник и безумное, страстное предвкушение новой жизни. Скорпиус истолковывает ее молчание по-своему и порывисто обнимает за талию: — Я обязательно буду тебе писать, — уверенно говорит он куда-то в складки платья. — Даю слово Малфоя, слышишь? Пэнси, хохотнув, опускается перед ним на корточки: — Ну, раз слово Малфоя, тогда я спокойна. Она обхватывает его лицо руками и коротко целует в лоб: — Удачи тебе, Скорпи. Постарайся попасть на Слизерин, иначе твоего дедушку точно хватит удар. Скорпиус хихикает. Экспресс дает второй гудок и мальчик, мгновенно посерьезнев, высвобождается из объятий: — Я люблю тебя, Пэнси, — говорит он, прежде чем броситься к Гермионе и Драко, стоящим у самого входа в вагон. Пэнси судорожно сглатывает и аппарирует, не дожидаясь остальных. В «Пряном песке» людно и пахнет коричными булочками. Пэнс снимает дорожную мантию, надевает фартук и заменяет Тоби за прилавком. Эльф, поклонившись, деловито семенит на кухню. За пазухой у него греется серебряная ложечка, и Тоби полагает, что это справедливая награда за его труды. Ночь застает Пэнси за рабочим столом. Она засыпает над новым рецептом имбирного печенья, перепачкавшись в муке и тесте. Блейз осторожно подхватывает ее на руки, и наступает суббота. Спираль, сделав новый виток, катится на рассвет. В полудреме Пэнс думает, что она счастлива, и, пожалуй, не только по субботам. Ее жизнь отдает темным шоколадом Блейзовой кожи — а этот вкус она согласна чувствовать до конца своих дней.