Глава 1. Известие.

Пустошь. Ледяная пустошь. Снег и голые скрючившиеся, как от болезни, черные деревья. И ничего. И никого вокруг на десятки, сотни километров. Как будто и никогда не было здесь людей. Одна сплошная, безмятежная, немая пустошь, покрывающая землю белой колючей шубой снега. Можно ли найти более мёртвое, более тревожное место? Ответом будет молчание. Даже не гробовое, потому что и гробов то нет. Гробы делать некому, да и нет столько леса, чтобы сделать столько гробов для стольких мёртвых тел, которые без счёта лежали под ногами... Нет, сейчас никто уже не увидит ни бездыханных тел, ни окровавленного снега, ни домов, где жили некогда живые и счастливые люди, потому что не осталось ничего. Всё когда-то смело, словно ураганом. А немногочисленные выжившие не могли назвать себя живыми и счастливыми, ибо ни счастья, ни должной жизни, какой она есть на самом деле, они не знают. Не знали и их родители и их деды. Их постапокалиптический мир сильно отличался от другого, красочного, яркого мира их предков, хоть и не таких далёких, как могло бы показаться. До ныне живущих эта другая реальность была словно звездой на ночном небе – такая явная, такая настоящая, такая захватывающая и притягательная, но невозможная, невыносимо далёкая, как мираж, постоянно являющийся обезвоженному и потерянному путнику в нескончаемой пустыне песка под золотым диском знойного солнца, дразня его умирающий разум своей пугающей правдоподобностью. Вот так ныне живущие, подобно умирающим без воды в пустыне, видели жизнь своих предков, но не могли к ней прикоснуться. Они видели её обломки в священных письменах, сохранившихся летописях и непоколебимо стоящих, подобно великанам, стражам сей белоснежной, почти неживой земли, таких же белых храмах, церквях, соборах... По сути именно эти белые соборы, стоящие посреди белой земли, устремившие в белое от туч небо свои золотые купола, словно свечами согревали обречённый на вековую бедность мир лучами последней, но твёрдой надежды. Самый простой человек, неграмотный, бедный, бездомный, никому не нужный, носящий под сердцем смертную тоску и горечь за тяжёлую участь своего народа, видя эту величественную каменную свечу с золотым божественным пламенем, улыбнётся и станет ему легче на душе, ноша под сердцем потеряет свою тяжесть и выпрямется несчастный, и польются из наполненных восторгом и благоговением глаз горячие чистые слёзы по красным от мороза щекам. Надежда поселится в его уме и душе. Несчастный неграмотен, беден, но уверен, что надежда есть и она спасёт его и не только его, но и весь многострадальный бедный народ. Соборы, церкви и храмы держали в себе жизнь и их существование подтверждало наличие в холодной пустоши живых людей. В белое от туч небо уходила едва заметная нить серой дымки. Несомненно это сделали люди. В одиночку не выжить, поэтому любой человек, не желающий умереть от холода в лесу, полном диких голодных животных, направится к людям. И что же увидит путник? Посреди широкой поляны, где никогда не росли деревья по воле природы, рядом со скованной напрочь льдом рекой, высятся крепкие дубовые стены. Очевидно, здесь живут люди. Даже не выживают, а можно сказать с робкой уверенностью, что живут. Именно живут. Что нужно для счастья обедневшему, видевшему страдания и смерть человеку, кроме печи, крыши над головой и свежей, горячей краюшки чёрного хлеба? Ничего. Это высший предел его мечтаний. И люди, живущие в пределах массивных дубовых стен, очевидно, получали эти три вещи и не смели желать большего. Они могли утверждать, что счастливы. Скромное счастье при скромной жизни, неравенства в предоставленной немудрёной формуле быть не должно, её высчитает любой человек, далёкий от точных наук. В любой крепости должно быть сооружение, которое бы выделялось на фоне всех остальных. Оно служит центром управления жизни простолюдинов, попадающих под руку влияния местной власти, и гарантом их безопасности. Это здание имело более заумное архитектурное решение, хоть также было выполнено из древесины. Была даже попытка сделать красоту – парадное крыльцо, окна и маленькая башенка на крыше не были лишены примитивной ажурности. Впрочем, незамысловатые украшения были сделаны людьми, у которых изначально было крайне мало знаний о создании красоты и каковой она должна быть в глобальном понимании. Территория деревянной крепости вмещала в себя несколько сотен обездоленных жителей и была весьма просторной, но при этом влияние местной власти не ограничивалась её пределами, она охватывала леса и поля на многие километры вокруг. Вся ближайшая холодная и немноголюдная территория принадлежала деревянному дворцу с резным крыльцом и окошками в дубовой крепости. Во дворце, если его можно так окрестить, сегодня собралось много народу, отчего воздух стал потеплее. Под потолками туда сюда сновали люди и царила атмосфера неполноценной суетливости. Однозначно подобное мероприятие проводится далеко не в первый раз и каждый знает что ему следует делать. За большим тёмным столом восседала женщина с молодым, даже чересчур молодым лицом, вокруг которой всё вертелось, как у центра вселенной. Можно даже заявить, то это девушка, а не женщина, настолько молодо она выглядела, но кое-что в её внешности отталкивало, если не пугало непредупреждённого гостя. Это наличие страшных шрамов на лице и кистях рук. Несмотря на свою прекрасную молодость хозяйка дубовых владений, которой на вид было около 20 лет, являлась куда более взрослой, ведь не возраст делает человека взрослым, а пройденные трудности на жизненном пути. Видимо, этих трудностей она прошла немало, раз в сложившейся обстановке она являлась центром. В отличие от всех она молчала и, напряжённо сморщив лоб, подсчитывала и раскладывала перед собой серебряные и золотые монеты, меха и красивые полудрагоценные камни. Однако не все собравшиеся разделяли её серьёзность: одни занимались своими делами или вели оживлённые беседы, не имея поручений, другие подсчитывали свои богатства, третьи вообще чуть ли не спали, а четвёртые пытались шутить. Девушка со шрамами была главной в этом сборище, её статус выдавали небольшие перстни на пальцах, одежды, выкроенные по очень старой моде, но всё же красивые, и белая шапка с меховой каймой, какой не было ни у кого. Из-под шапки выбивалась прядь золотистых волос. Она никогда её не убирала с лица, она была её отличительной чертой и придавала ей выразительности. Если девушка озвучивала что-то в полный голос, то все разговоры моментально прекращались, а все глаза устремлялись в её сторону, затем незамедлительно приходил ответ, она кивала и разговоры возобновлялись с той же оживлённостью. Если условный гость внимательно проследит за действиями девушки, то заметит, что она из каждого стоящего подле неё сундука и мешка берёт где одну монету, где три, где пять, а где не побрезгует взять целый десяток. Причём она делала это также незаметно и легко, с тем же уверенным и серьёзным выражением лица, что складывалось впечатление, будто так и должно быть. Наверное из-за этого внимательный гость не стал бы вмешиваться. Между тем молодая, но взрослая не по годам девушка принялась перекладывать собранные монеты и камни в другой сундук, а бо́льшую часть драгоценностей вернула обратно на свои места. Так и должно быть, она делает так, как надо и никто не задаёт ей лишних вопросов, хоть и не понимают, зачем она откладывает деньги в другой сундук. Девушка подняла голову, обвела взглядом красных глаз собравшихся и повелительным голосом громко спросила: – Звенигород прибыл? Всё смолкло. Стоящий у окна молодой мужчина лет 30 лениво открыл деревянные ставни и опасно высунулся на воздух, осматривая окрестности, затем забрался обратно. – Скачет. – кратко доложил он. – Опаздывает. – покачала головой девушка. – Подумаешь. – пожал плечами мужчина. – А где твой старший брат? – Владимир? Вышел встречать. Он сдал свою часть дани, лежит вон в том сундуке. Мужчина кивнул в сторону стены за стулом девушки, стояло несколько сундуков. Девушка проследила за его кивком, смерила взглядом стоящие за её спиной деревянные ящики. – Подтащи его ко мне. Мужчина отлип от стены, послушно взял сундук за ручки и, пятясь назад, подтащил его к её ногам. – Благодарю. Ты то свою долю сдал? – Она тут же. – он хлопнул раскрытой ладонью по крышке сундука. – Считай сразу за двоих. – Ладно, Суздаль. Мужчина, названный Суздалем, поднялся на ноги и вернулся на прежнее место, к окну, и стал он дальше выглядывать знакомые лица. Вскоре в дверном проёме появились две фигуры. Первым вошёл бородатый мужчина на вид постарше Суздаля и очень на него похожий, но не лишённый относительной мужской красоты, одетый в дубовую на ощупь шубу и красную шапку, из-под которой выбивались густые каштановые волосы с красноватым отливом. Это Владимир, старший брат Суздаля. Следом за ним легко и свободно заскочил румяный юноша в грязно-белой шубе и голубой шапке с золотистой вышивкой, который тут же звонко вскомандовал куда-то назад: – Сюда несите! Осторожнее! Два холопа на своих худых руках занесли в помещение ещё один тяжёлый сундук, который в скором времени должен отправиться в далёкое путешествие, но перед этим содержимое сундука должна осмотреть девушка. – Москва, простите, запоздал я малость! – обратился к ней юноша своим звонким голосом и сияющей улыбкой. Но Москва, кажется, не была сильно рассержена на него. – Я рада, что ты полностью соответствуешь своему имени, Звенигород. – только и сказала она, слабо улыбнувшись уголком губ. Холопы поставили перед девушкой с именем Москва сундук. Она открыла ящик. Доля Звенигорода была ни больше, ни меньше, чем у других, но женская рука невозмутимо зачерпнула из сундука не меньше дюжины монет и одну маленькую соболью шкурку, да и положила эту малую толику богатств в другой мешок, который держала при себе. – Всё собрано, господа. Немного расстроенный гул пролетел над головами. Жаль было хозяевам в очередной раз расставаться с честно и тяжело нажитым имуществом, но что поделать, если не отдать, то обрушится на них всех такая великая беда, какой и врагу заклятому не пожелаешь. – Будем решать, кто в этот раз Орде будет отвозить дань. Москва достала из стола большой листок с именами своих ближних и доверенных. Некоторые имена были записаны ещё давно, некоторые совсем недавно. Около каждого имени гусиным пером были красиво выведены даты, у кого много, у кого мало. Она обмакнула перо в красные чернила и внимательным строгим пытливым взглядом прошлась по каждому имени и по каждой дате. В воздухе повисла напряжённая тишина. Никто не горел желанием ехать через леса и поля прямо в руки ордынского хана. – В этот раз поедет... Кострома! – назвала имя Москва. – Я!? – испуганно воскликнула в углу голубоглазая девушка примерно того же возраста, что и хозяйка дворца. – Ты. – А можно пожалуйста кого-нибудь другого послать к ордынцам? – жалобно всхлипнула девушка. – Мне страшно к ним ехать! Один Господь Бог ведает, что они могут со мною сделать... У голубоглазой красавицы затряслись руки и задрожал голос. – Погоди рыдать, это я пока только предварительно. – сказала Москва, глядя на неё, пока рука, живущая своей жизнью, ставила на листе новую дату рядом с именем "Кострома". – Предварительно? Почему? – басистым хором спросили бородатые братья Владимир и Суздаль. – Да, почему это? – недовольно подал голос мальчишка подросткового возраста по имени Можайск. – А потому, – начала Москва очень тихо, – что у меня неприятное предчувствие, будто Золотая Орда послал в наши земли своих баскаков, чтобы собрать дань, так что... Быть может в этот раз он решил нарушить наш с ним уговор. Все молчали. – С чего вы так думаете, Москва? – снова вмешался Можайск. – Вам грамота какая пришла с предупреждением? На это девушка положила руку на сердце. – Вот здесь неспокойно, тревога сжала сердце и не отпускает. Плохо это, други мои. Чувства другие меня могут подводить, вот только тоска права всегда, каждый раз, никогда она меня не подводила. Все, кто на ту минуту находились рядом с Москвой, почувствовали её молчаливую тревогу. Лишь только Кострома, поняв, что может миновать своей непростой участи, тихо облегчённо выдохнула. – А когда они могут к нам прискакать? – несмело спросил её ещё один юношеский голос, принадлежащий Угличу. Москва откинулась на спинку стула, закрыла глаза, нахмурилась. Они сидела в таком положении минут 5 и все эти минуты никто не осмелился сказать ни слова. – Неделя. – был ответ. – Подождём неделю и если баскаки не появятся сами, то Кострома поедет с данью к Сараю. – Значит ещё ждём неделю. – сказал голос Галича. – Да. Суздаль, стоявший в той же позе и не сменивший её ни разу, ещё раз от нечего делать повернул свою голову к окну. Короткая каштановая борода с красноватым отливом, не такая длинная и внушительная, как у Владимира, была влажной от постоянно залетавшего в окно снега, который тут же таял и заставлял его бороду слегка кудрявиться. Что-то привлекло его внимание. – Москва, – позвал он ее, – скажи, мы ещё ждём кого-то? Москва подалась вперёд, ставя локти на стол. – Нет, а что? Суздаль снова отвернулся к окну. Владимир подскочил следом. – Да вон, скачет весточка. – пробормотал мужчина. – И впрямь, несётся на коне со всех ног прям к стенам. – подтвердил старший брат. Москва сдвинула брови к переносице. – Может и в самом деле баскаки забрели в наши леса? – робко предположила Кострома. – Не знаю. – покачала головой та. Между тем гонец на быстроногом коне достиг дубовых стен. Минутой позже он сам появился перед Москвой. Около полутора десятка ближних и доверенных, что находились с ней, встали ровно по сторонам от гонца, так что тот быстро и без промедления прошагал до тёмного стола хозяйки крепости. Сама Москва поднялась. – За чем прибыл? – первой спросила она. – Вам послание с юго-восточных земель! – сообщил гонец и достал из своей увесистой плотной сумки, покрытой талым снегом, свёрнутую грамоту. – Не читай, мы сами разберёмся. – прервала его та. Гонец молча отдал ей в руки свёрнутый лист. – Можешь идти. Гонец поклонился, развернулся и ушёл. Как только внезапно объявившийся гость скрылся из виду, собравшиеся, сгорая от любопытства, обступили Москву со всех сторон. – Москва, не томи, зачитывай! – шумело у неё в ушах. Она развернула лист, исписанный грубым неаккуратным почерком, как будто писавший это человек научился владеть пером только вчера. Девушка поморщилась от огромного количества орфографических и пунктуационных ошибок. С первых строк ей стало ясно, что письмо совсем не про ордынских чиновников. Москва быстро пробежалась глазами по неграмотно написанному тексту и пересказала: – Пишут, мол, недалече от Крыма, где заправляют вассалы Византии: Херсонес, Евпатория и Феодосия, пойман юноша лет 17, называет себя сыном Византии и Киевской Руси, законным наследником великокняжеского престола и владельцем русских земель. Сейчас его степняки ведут по направлению к нашим лесам, границам, где парнишку встретит наша дружина и через дня 3-4 приведут прямо в руки духовного центра, то есть в мои руки. Звенигород усмехнулся: – Законный наследник престола? Возможно ли такое? – Самозванец! – воскликнула Коломна. Москва свернула лист обратно, села на стул и схватилась за голову, вспоминая что-то очень важное. Ошарашенные неожиданной новостью ближние и доверенные лица стали спорить между собой. Шум тяжёлым свинцовым обручем сдавливал голову девушки, но её внутренняя борьба была громче чужих споров, она их не слышала. И вдруг что-то всплыло из непроглядного молочного тумана памяти. Маленькая, совсем крошечная Москва в ветхой длинной рубашечке и с растрёпанными волосами сидела на коленях у кого-то. Кто-то гладил её по макушке тёплой ладонью. Москва подняла на него свои большие красные глазёнки. Её взгляд встретил добрый взгляд светлых карих очей. – Я вижу, ты хочешь что-то спросить? – спросил её кто-то. – Спашивай, не стесняйся. До боли знакомый голос, словно искажённый эхом, звучал со всех сторон. – Дядь, – пролепетала Москва своим тонким детским голоском, – ты говорил, у нас был князь? – Да, был великий князь, звали его Киевская Русь, он правил нами, но он умер давно и мы долго правили сами. – немного печально ответил ей мужской голос. – А теперь нами правит Золотая Орда? – Да, что не хорошо. Русскими людьми должен править русский, а не монгол. – всё также печально отвечал ей голос. – А есть ли такой? Кто-то задумался, ответил на вопрос девочки не сразу. – Должен быть. – Кто? – Когда князь женился на самой прекрасной женщине на свете – Византии, у них появился маленький мальчик. Вот этот мальчик и должен нами править. – А почему он не правит? – Когда князь умер, то его жена с сыном ушли далеко-далеко, за море, и больше не появлялись. А потом пришёл Орда. И тогда стало понятно, что придёт к нам молодой княжич очень нескоро. – А почему молодой княжич не придёт сейчас? – Я не знаю. Наверное слишком опасно. Москва поникла. Ей тоже стало грустно. – Но не отчаивайся. Я уверен, что новый князь придёт и мы вместе, стоя плечом к плечу, прогоним с наших земель эту тьму! – тут же поспешил приободрить её мужской голос, исходящий из ниоткуда. – Правда? – Правда-правда. Тёплая широкая ладонь вновь легла на её макушку и ей сразу стало легче, проще, лучше. Москва вернулась в реальность. Кольцо шума больно давила на голову и никто не обращал на неё внимание. Тогда девушка взвела ладонь, сжатую в кулак, и резко опустила на крышку стола. Раздался глухой удар и душераздирающий крик "тишина", после которого все замолчали. Москва, уперев в стол локти и захватив кисть руки другой рукой, обвела взглядом всех присутствующих. Убедившись, что шум больше не возобновится, она начала говорить спокойнее и тише: – Теоритически наследник имеет право быть. Киевская Русь был женат на Византии, почему бы не быть ребёнку? Я верно говорю, Владимир? Владимир, встрепенувшись, не совсем понимая, что от него хотят, отвёл глаза, повёл плечом и в итоге не совсем уверенно кивнул, но Москва удовлетворилась и этим. – Так вот, если есть ребёнок, допустим сын, допустим даже юноша, то, в самом деле, настала его пора взойти на престол и кем бы ни был этот незваный гость, мы примем его, но сначала выясним кто он и откуда на самом деле, а там уже разберёмся что с ним делать. Все согласны я надеюсь? До её слуха долетели недовольные отрывистые глухие смешки, но прямо никто не осмелился прямо возразить её решению. Конечно не все посчитали данную ситуацию правдоподобной. Это было больше похоже на попытку засланного самозванца захватить власть над и без того повидавших бед отчаявшимися людьми. По этой причине далеко не всем хотелось лицезреть в деревянном дворце третье лицо. Да и к тому же подавляющее большинство доверенных Москвы были сами очень молоды, даже моложе её, поэтому о Киевской Руси знали очень немного по сравнению с теми, кто был знаком с ним лично. "Эх, как жаль, что Киева здесь с нами нет" – с досадой сказал Владимир Суздалю. Суздаль утвердительно покачал головой. Белоозеро недовольно хмыкнул. Чем он хуже Киева? Москва мерными шагами прошлась по помещению. Чтож, хорошо, 3-4 дня ожидания так называемого княжича и неделя ожидания ордынских баскаков. Проблемы надо решать по мере их поступления, значит, сначала надо разобраться с этим княжичем, а баскаки пока подождут, у Золотой Орды с Москвой хорошие отношения, небольшое ожидание их не испортит. На столе лежит свёрнутое письмо. Нужно будет прочесть его ещё пару раз, чтоб уж наверняка.