Судьба покарает всех

      Входя в пиццерию, он и подумать не мог, что встретит такой ужасный запах. Естественно, входил он через задний вход, через который ходит лишь охранник. Сегодня, как сообщил начальник охраны, с утра ночной охранник покинул место работы раньше, не сообщив никому. Афтон же сейчас намеревался узнать, что с ним случилось. Уильяму не оставалось ничего, кроме как замолвить за него словечко перед начальником. Никто не должен знать, кто сломал одного из дорогостоящих аниматроников с высокоразвитым исскуственным интеллектом. А зная человеческую психологию, охранник вполне мог обо всем рассказать другим, распространить слух. Этого же будет достаточно для плохой репутации и банкротства. И всех этих проблем Уильяму Афтону, конечно же, хотелось бы избежать.       Каждый шаг Афтона сопровождался стуком каблука о пол, с последующим эхом. По его хмурому, даже, скорее, безразличному лицу не скажешь, что бо́льшую часть времени он ходит с широкой улыбкой на лице, постоянно всем льстит, пытается понравиться. Такой тип мужчин редко кому нравится в плане общения, но в работе, в предпринимательстве, такие качества крайне необходимы, ведь обычно каждый шаг предпринимателя просчитан, каждый его комментарий по поводу новой стрижки коллеги может означать совершенно иные мотивы, чем просто внимание в его или ее сторону. Предприниматель имеет с людьми ровно такие отношения, какие ему нужны. Пытаются понравиться всем — совершенно гиблая затея, и не только для предпринимателя, но чаще именно они это понимают лучше всех.       Сейчас же в пиццерии не было никого, кому бы здесь нужно было бы понравиться. Так что и Уильяму не нужно было надевать какую-либо маску.       Тем не менее, для комнаты охранника с двумя дверьми и панорамным окном он добрался достаточно быстро. Уильям постучал в железную дверь, но никто не открыл и не ответил. Не став даже пытаться докричаться, Афтон начал обходить будку, но в окне он никого так и не увидел. Тогда он разозлился еще больше и все же вошел через открытую дверь с другой стороны. Двери здесь были как в первой пиццерии Афтона, а окно выходило в стену. Нужно оно было, вероятно, для того, чтобы видеть людей, выходящих из хоррор-квеста, ведь иначе приходить сюда не было смысла. Разве что некоторым сотрудникам было ближе зайти через задний ход, нежели обходить все здание, чтобы пройти к парадному.       Внутри горел тусклый свет, вероятно, оставленный предыдущим охранником, для удобства следующего. Афтон начал исследовать стол на наличие каких-либо подсказок, естественно, скорее машинально, чем следуя какой-либо логике. Но вскоре он нашел нетронутый конверт с надписью, гласившей: «свидетелей нужно убирать».       — «Феликс, неужели ты решил, что никто не осмелится открыть его до моего прихода?» — подумал Уильям, проверяя содержимое конверта.       Но, на удивление, конверт оказался не вскрыт. Тогда Уильям, с удивленным выражением лица, все же раскрыл его.       — «Можно ли считать его гением после этого? Видимо, другие просто побоялись его раскрывать, не собираясь с этим связываться... Но тогда почему он остался, и они не отдали его полиции? Остается только догадываться,» — размышлял тот, вытряхивая содержимое.       Там оказалась какая-то кассета.       — Пользоваться кассетами в наше время? — уже вслух произнес Афтон с изумлением.       Тем не менее, в офисе стоял проигрыватель, в который Афтон сразу поместил кассету. Она слегка пошумела, прокручивая колесики до нужного момента записи, а после прибор начал проигрывать ее. Афтон же с неподдельным интересом начал слушать, предварительно закрыв дверь.       — «Кхм... В общем, я видел движение в коридоре. Понимаю, что это может быть что угодно. Но это меня и пугает. *вздох* Я слишком переживаю, что тот сломанный робот захочет отомстить...» — Афтон на это заявление закатил глаза. Сел за стол охранника и начал слушать с закрытыми глазами. Он все еще надеялся, что узнает, куда делся Феликс, — «...А еще те роботы из прошлой пиццерии... Почему их вообще не сожгли вместе с ней же? В этих костюмах прятали чертовы трупы детей! Разве это не должно было стать достаточной причиной для предания их огню? Но что изменится от моих слов... Кстати, насчет аниматроников... Вся уцелевшая троица пропала с камер. Если чуть отмотать... Вот они стоят и, кажется, разговаривают? Но не суть. А вот они уходят в слепую зону. И я даже не могу узнать, ушли ли они в коридор, или остались в зале... Точно нужно будет запросить больше камер! Иначе это не дело...» — на этом запись, как показалось Афтону, оборвалась.       Открыв глаза, он невзначай обратил внимание на монитор перед собой. Того трио ни на одной камере не оказалось. Афтон слегка напрягся, пусть и пытался убедить себя, что те вполне могут уходить, как обладатели развитого интеллекта.       — «Мх, мне кажется, что у меня паранойя... Все совсем плохо... Ха-ха, мне уже мерещатся какие-то тени!» — Афтон даже не дрогнул, когда голос продолжил. Он продолжал вглядываться в камеры, мысленно насмехаясь над охранником, у которого психика расшаталась буквально из-за сломанного робота... Ха! Как забавно... — «Я всего лишь обычный охранник! Не подписывался я на такое! Нет, завтра точно увольняюсь, на ночную никогда не...» — голос резко затих, от чего Уильям обернулся на проигрыватель, словно Феликс тут сидит и лично ему все рассказывает, — «Я... я видел... глаза... красные, прямо перед камерой» — голос дрожал, что не могло не напрячь Афтона, — «он не двигается...замер. И улыбается. Во все лицо» — слова произносились шепотом. Последнее было еле слышно. Вдруг в записи послышался чей-то громкий крик. Он был больше похож на детский, лишь слегка отличался. Затем Афтон услышал мужской крик, прозвучавший в унисон, — «Н-нет, это слишком. Тот аниматроник...» — Теперь Афтон услышал какой-то глухой стук и машинально повернулся к окну, но там никого не оказалось. Прошла пара секунд, прежде чем он осознал, что это все еще запись, — «Он смотрит на меня» — шепотом сказал охранник, — «Не переживай!» — послышался посторонний звонкий голос, — «Я не причиню тебе вреда! Ну, может быть... Хех, я это не очень хочу... Есть кое-кто, кто хочет убить тебя лично, и это не я, а теперь... Я советую тебе открыть дверку. Иначе только хуже будет. Ты же не хочешь долгой и болезненной смерти?», — Афтон буквально услышал, как чужое дыхание в записи участилось.       Он невольно покосился на окно, а затем на двери. Он знал работу их механизма. В случае того, если охраннику станет плохо, двери открываются после двух часов бездействия. Достаточно открыть их на минуту, а затем снова закрыть, и таймер пойдет сначала. Афтон опомнился и понял, что двери-то он все-таки закрыл... Сколько он уже здесь сидит? Уильям вновь повенулся к окну. Темнота не внушала доверия, так что сидеть с закрытыми дверьми было надежнее. Он же не будет сидеть здесь больше двух часов, верно?..       — «Ну что ты? Ты же умный. Вы все, люди, умные» — продолжил звонкий голос в записи. Афтон и сам не заметил, как его нога начала дергаться, будто ожидая чего-то, — «Слушай, мы ведь из железа. Мы с легкостью сломаем это стекло» — послышался стук железа о стекло. Афтон предположил, что робот постучался своим пальцем, — «Но... Это будет не очень приятно, сам понимаешь. И нас это разозлит. Ну же, открой дверки, будь хорошим мальчиком!» — Уильям насторожился. Неужели этот дурень все же открыл двери? Или вышел таймер?.. Да, второе более вероятно... — «Я не вижу его. Глаза. Они меняются каждый раз, когда он моргает» — продолжил шепотом охранник, который, похоже, только сейчас очнулся от шока, — «Он издевается надо мной. Тот, второй, он исчез с той камеры. У меня скоро выйдет таймер», — Афтона резко охватила паника, обычно не присущая ему. Он никогда не чувствовал эмпатию, а следовательно, и переживать чужие эмоции через запись ему никогда не приходилось. Думать Афтону было нелегко, и он действительно скинул все на впервые в жизни проявившееся сопереживание, хотя причина была в другом, — «Черт, придется открыть хотя бы одну дверь... Это будет лучше, чем откроются обе...», — послышался характерный звук, — «Он не двигается... Вот умничка! Черт! Черт возьми! Я вижу кого-то, он на камерах! Он очень быстро приближается!» — Уже громко произнес охранник. Затем послышались жалкие попытки закрыть дверь, сопровождающиеся монотонно произнесенной женщиной фразой — «В данный момент эта функция недоступна. Попробуйте позже».       Дальше на записи не прозвучало ни одной фразы. Вновь крик будто бы ребенка, затем мужской, который, между тем, очень быстро прервался. То ли убили его, то ли унесли. Следов крови на полу не было, но Афтона этого не успокаивало.       — Нужно срочно уходить отсюда... — Пробурчал Афтон. Он определенно не хотел оказаться в числе жертв пиццерии. Тем более той, которая принадлежит ему.       Но стоило тому поднять взгляд, как он встретился с голубыми глазами прямо перед собой. Несмотря на неожиданность, он даже не вздрогнул. Уильям замер, совершенно не двигаясь и не отводя взгляд. Но затем запись продолжила:       — «О-он уб-бил-л ме-еня-а. Я д-дол-лже-е-ен был-л-л ото-омсти-ть. Т-ты след-следующий», — Раздался заливистый глючный смех, — «С-с-свид-дет-телей нуж-нужно уби-ирать. Т-так же, как-к и особ-бо дога-ад-д-длив-вых. Ник-никто н-ни-ичего н-не вид-дел-л и-и ниче-его не зн-на-ает...»       — Твои слова, разве не так? — раздался за стеклом детский, мальчишеский голос. До боли знакомый.       — Ты... Но вы же!.. Габриэль? — растерялся Афтон.       Он действительно знал о том, что стало с теми детьми... Сначала Уильям не мог объяснить брождение аниматроников по ночам. Но когда детские души чуть ли не загнали его в угол, он понял, что такая смерть для них не подходит. Прятать трупы в аниматрониках он уже точно не будет... Кое-как унеся свои ноги оттуда, он решил закрыть пиццерию. И вот, только ради привлечения посетителей, Афтон привез сюда свое же наказание.       — Неужели запомнил нас? — тон стал ехиднее, насмешливее. Свет в коридоре резко мигнул. Но этого мгновения хватило, что бы Афтон рассмотрел в аниматронике одного из новых роботов.       — Погоди, разве ты не Дрим? Как это вообще возможно?       — Я позаимствовал у него его же тело. Он был против, но сделать ничего не смог. Хех, да и остальные аниматроники не сопротивлялись. Хотя я уверен, им не очень приятно, когда их тела контролируют. Мы пообещали, что все закончится быстро, так что... не вынуждай к ожиданию, — отчеканил аниматроник.       — Нет, я буду сидеть здесь до тех пор, пока вы не уйдете прочь. Уж поверь, я не настолько глупый, чтобы самовольно открывать дверь, — без единого читаемого в голосе волнения проговорил Афтон.       Он умело скрывал свой страх и безмолвный ужас. Скажи он кому, что разговаривал с давно мертвым ребенком, его бы сочли за сумасшедшего. Сколько еще душ находится в этом здании? Трое? Четверо? Может, все шестеро, помимо Габриэля?       — Да что ты? Неужели ты думаешь, что мы не достанем тебя? — Аниматроник рассмеялся, а затем грозно посмотрел прямо в глаза Афтона — Нет... Больше мы не упустим такого шанса...       Уильям уже чувствовал, как приближается паника. Он знал, что в правиле «Бей, беги, замри» всегда был — «Бей». Но кого здесь можно бить? Металл? Он оглядел комнату. В углу стоял нетронутый топор. Тогда Афтон встал, чтобы взять его.       — Пф... Думаешь, о́н не пытался защищаться? — проговорил аниматроник в спину Афтона.       Как только Афтон взял в руки топор и повернулся к стеклу, он увидел уже две пары глаз. Причем вторая, новая, находилась под потолком, ровно над Габриэлем. Они сверкали красным.       — Знаешь, как мне свезло? — проговорил тот. Свет из комнатушки, который наконец зажег Афтон, даже не попадал на него. Лишь на златовласого аниматроника внизу.       Взгляд Афтона зацепился за движение на камере. Розовые глаза глядели прямо на него. Казалось, будто они действительно, все вчетвером, будут ждать, пока он не выйдет. Пока не выйдет таймер...       Все же розовые зрачки исчезли, а затем и сам аниматроник появился рядом со своими друзьями...       — Не вышел еще? — прозвучал девчачий голос, пусть то был и аниматроник изначально мужского пола. Кажется, звали его Инк? А ту девочку... Сьюзи... Он помнил ее крики. Она видела все... Она была жива, когда он убивал остальных... Он был уверен, что она все знает. От того и пугала...       — Он думает, мы его не достанем, — проговорил голубоглазый.       — Зря, — сказал тот, кого видно не было.       Но, судя по голосу, это был Джереми. Мальчик, которого Афтон засунул в Бонни. Символично, ведь заманил он их костюмом СпрингБонни. Уильям знал, что Бонни являлся самым активным и агрессивным аниматроником из всей оригинальной четверки.       Совсем скоро, после недолгой игры в «гляделки» с аниматрониками, Афтон обратил внимание на быстро движущуюся фигуру. Сердце ушло в пятки, Уильям мельком взглянул на дверь, дабы проверить, закрыта ли она. В голове всплыли свежие воспоминания записей. Он уставился в монитор. Через пару секунд, когда тень исчезла с камер, раздался резкий грохот за дверью. Или же грохот самой двери. Кажется, этот кто-то влетел в нее со всей скорости.       — Эй, Фритц, опять ты за свое! — грозным голосом произнесла Сьюзи, чьи розовые зрачки моментально скрылись за углом. Через секунду из-за угла появилось уже две пары зрачков, которые не могли не привлечь внимание заметно дрожавшего предпринимателя, — ты из-за этого раньше всех и сломался! Ну не видишь, дверь закрыта, чего долбиться в нее? — отчитывала она аниматроника, будто рядом совсем не было их убийцы...       Но золотые глаза той тени, что так быстро перемещались с предмета на предмет, в конце концов остановились прямо на Афтоне, заставив того нервно поежиться.       — «До принудительного отключения системы безопасности осталась минута», — вдруг произнес роботизированный и безэмоциональный женский голос. Все головы сразу уставились на Афтона.       Уильям старался не поддаваться панике. Он даже не смотрел на роботов, которые только и ждали, пока двери сами откроются. Нет, делать такой механизм было плохой идеей. Пусть теперь на закрытую дверь не нужно тратить электричество, на него нужно было слишком много времени, которого у Афтона не было. Оставалось лишь надеяться. Вот только на что?..       — Ух ты... Нас ждет прекрасное времечко, — улыбнулся Габриэль, — знаешь, что происходило с охранниками в старой пиццерии, когда выключался свет? Афтон не мог отвести взгляд.       Его все еще охватывал не свойственный ему ужас. Что-то внутри не хотело верить в существование призраков в принципе, из-за чего он не поддавался панике. Кажется, словно частичка загнившей души не принимала этого, давала слепую надежду, что это лишь кошмары, и он проснется, позволяла думать скептически. Но в то же время, постепенно нарастающий страх свидетельствовал о том, что его глаза не врали... Да и снов Уильям никогда не видел. И сейчас в каменном сердце убийцы будто бьются яростные птицы. Они спорят, кто у власти, вторят, раскрывая шире клюв... пытаясь перекричать друг друга. Но бой неравен. Страх сильнее веры.       — Ты дрожишь! — Вдруг крикнула Сьюзи,       — Так забавно... Хищник стал жертвой, — усмехнулся Джереми       — О, неужели тебе интересно? — насмешливо произнес Габриэль, — знаешь, я не люблю свет. Так что мы его тебе не включим, даже не надейся. А охранники... Вы как слепые котята, просто замираете на месте, ожидая своей участи. Ничего не напоминает?       Афтон заметно вздрогнул. Перед глазами всплыли тела детей. Вроде еще живых, но таких безжизненных среди металлического запаха крови. А в ушах звенел смех. Свой собственный смех. Трясущиеся руки, не способные держать орудие убийства. И как же быстро он пришел в себя и с абсолютно каменным лицом прятал еще живых детей, с еще не остывшей кровью, в тела аниматроников.       — «Принудительное отключение системы безопасности», — вдруг проговорил голос, заставив Афтона вновь вздрогнуть.       Крупные мурашки пробежали по всему телу. Казалось, что он даже почувствовал, как расширились его зрачки. Но он продолжал неотрывно смотреть на аниматроника перед собой. Следом послышался звук механизма открытия двери слева. Афтон не хотел, да даже и не мог физически отводить взгляда от аниматроников, которые, в свою очередь, все еще стояли на месте. Он просто уставился на них, словно слепо чего-то ожидая, будто бы тело еще до конца не верило в происходящее и наивно полагало, что находится во сне, как и весь разум. Ведь нет опасности, так? Ведь самое страшное произошло, а его еще не изорвали на части. Мгновение Афтону даже показалось, что все происходящее — его больное воображение, и он мог просто уйти отсюда, но тело... его такое слабое человеческое тело все еще не могло двинуться с места. Оно дрожало. Ноги подрагивали, готовые тут же рвануть куда подальше, но испуганный разум отчаянно, по какой-то своей больной логике, не давал им этого сделать. Весь организм в принципе был готов бежать, изнемогал в желании поскорее покончить с этим, ибо колкое чувство волнения уже истерзало изнутри все тело, и от него хотелось непременно избавиться, скинуть, как покрывало, с себя.       Его окутали противоречивые мысли. Одни говорили, что ему нужно срочно бежать. Другие же уверяли, что если он посмеет двинуться, то непременно повторит судьбу Феликса. А может, эти дети придумают куда более изощеренный способ... Смерти. «Они же действительно хотят убить меня...» — мелькнуло, как молния, мысль в потерявшемся сознании Афтона, и челость его рефлекторно сжалась, клацнув зубами.       — Так и будем смотреть друг на друга? Фритц, давай уже, — скучающим тоном бросил Габриэль.       Как только Габриэлем была произнесена последняя фраза, безротый аниматроник бросился в сторону. Афтон вскочил со стула, уронив его на пол, и попятился назад. Не прошло и пары секунд, как в проеме появился аниматроник и буквально прыгнул на Афтона с неистовым криком. Сердце ушло в пятки и отдалось болью в груди. Но это уже было не важно...       Аниматроник схватил Афтона за плечи, буквально вдавливая их в собственные лапы. Кости ощутимо заскрипели и с острой, пронизывающей все тело болью стронулись с места, вжимаясь и потираясь друг о друга так ощутимо, что у Уильяма потемнело в глазах. Осколки только что треснувших костей больно вгрызались в кровоточащую сначала изнутри, а затем и снаружи плоть. Настолько невыносимой и новой была эта боль, что Афтон даже не смог сдержать злосчастный крик, не смог не оголить свой страх и слабость на обозрение его убийцам. Кровь хлынула наружу, пропитав одежду, стоило аниматронику надавить на нежную человеческую кожу сильнее. Наверняка ему мало было простого крика Уильяма Афтона. Ему хотелось больше. Азарт так и читался в его механических глазах.       — Эй-эй, Фритц, подожди. Кэсс придумала для него куда более незавидную судьбу. Неси его к ним, — проговорил Габриэль, оставаясь за стеклом.       Фритц, продолжавший жадно смотреть на истекающего кровью и такого слабого сейчас Афтона, все же, нехотя, но ослабил хватку. Уильям даже заметить не успел, как оказался на полу. Ноги, потеряв последнюю подпитку в лице адреналина, просто не смогли удержать грузное тело. Аниматроник небрежно схватил его за шиворот и потащил за собой по полу. Сопротивляться Афтон не мог физически. Конечности настолько ослабли, что он и пошевелить ими не мог. Особенно руками, так беспорядочно волочившимися по полу. Они уже давно утратили статус частей тела и просто болтались на одних лишь, еще живых, мышцах, а отломанные от суставов кости ощутимо вихлялись то вверх, то вниз по мере грузного шага аниматроника.       — А ты даже бледнее обычного, Афтон, — насмешливо комментирует Джереми. Он полз под потолком, прямо за ними. Его красные глаза пугали Уильяма больше других. Этот ребенок, кажется, начал ненавидеть его сразу, в отличие от других. В его глазах тогда не было страха, зато была злость.       Афтон ни о чем не мог думать ввиду болевого шока. Лишь через пару минут, когда боль из резкой перешла в ноющую, он смог осмыслить слова Габриэля про СпрингБонни. Его глаза тут же расширились в осознании. Поняв, что, вероятно, будут с ним делать, Афтона охватила новая волна паники. Мгновенно возникла странная, по-своему одержимая мысль: бежать. Поскорее, пока еще тело не совсем ослабло и могло хоть слабо, но передвигаться. Пока разум окончательно не отключился от боли, и пока он еще мог, мог, мог... Резко пнув ногой аниматроника в новой порции адреналина, Афтон, не помня себя, перевалился на живот и попытался встать. Руки его совершенно не слушались, лишь болтались и отстреливали новой болью, оборванной частью вообще нельзя было пошевелить, она ощущалась одной большой пустотой, недоступностью. Лишь пальцы хоть немного, но шевелились, не без усилий. Афтон пробует подставить под себя колено и подняться, но дрожащие ноги от такого напряжения и давления начинают трястись еще сильнее, и он падает, уже не в силах что-либо сделать. Теперь тело, словно нарочно, его окончательно не слушалось, все словно окаменело. Лишь полупустой взгляд с крошечным бликом страха смотрел на подходящего к нему аниматроника.       — Куда это ты? Мы за тобой столько времени гонялись! — наигранно сказала она, поставив руки в боки, — Ну ничего, ты за все ответишь, — фальшиво-мило улыбнувшись, сказала она.       После этого, совершенно не церемонясь, Сьюзи схватила Афтона за запястье. Уильям и мог бы попытался вырваться из «стальной» хватки аниматроника, но у него уже совершенно не было сил, и мгновение он даже ругается сам на себя за то, что вообще решил убежать в таком состоянии, и за то, что впустую потратил ценные силы. Сьюзи лишь сжала обмякшее и полумертвое запястье, спровоцировав новую искру боли. Недавно поврежденные плечи решили напомнить о себе вновь. Афтон снова жалеет о своем неудавшемся побеге, на сей раз по иной причине, не менее досадной. Теперь его тащат в совершенно неудобной позе, так и расстояние теперь куда больше.       Спустя какое-то время, (Уильям не считал), они дошли до той точки, которая прямо-таки ощущалась точкой невозврата. Всем нутром Афтон чувствовал, что та минута, то злосчастное время, которое умершие дети специально откладывали для него, уже коснулось его. Боковым зрением он заметил ноги аниматроников. В руке безротого все еще оставался кусок его одежды. От его пустого, грустного взгляда Афтон поежился.       — Неужели ты думал, что сможешь убежать от своей судьбы? — произнес Габриэль, шедший вслед за ними.       Афтон промолчал, опуская взгляд. Он прав. От судьбы не сбежать. Если человеку суждено сгореть в пожаре, он не утонет. Все это время ему казалось, что эта жизнь как-то странно ощущается. Будто он должен был умереть еще давно, но кто-то свыше сжалился над ним. Вся жизнь после убийства теперь ощущалась какой-то пустой, бессмысленной, будто дальнейшего сценария для Уильяма Афтона действительно не предусматривалось, и финал был еще тогда, несколько лет назад...       Послышался звук открытия скрипучей двери. Она не была старой, скорее тяжелой. Этот звук мигом вернул Афтона в реальность. А через мгновение он почувствовал удар о бетонный пол. Боль разлилась по всей спине, а дыхание перехватило. Он начал жадно хватать воздух, пытаясь вздохнуть, ибо удар выбил из его груди весь кислород, а новый вобрать получалось с огромным трудом. Через пару секунд у него все же вышло это сделать. Его глаза начали рыскать по комнате, осматриваясь, но мутнеющий рассудок мешал это сделать. С каждым мгновением тело все обмякало и обмякало, и Афтону приходилось напрягаться, чтобы только удержать оставшуюся нить сознания. Ему было бы проще просто потерять сознание сейчас и не видеть того кошмара, что для него приготовили, однако же гордость, эта бессмысленная гордыня и тщеславие, пропитавшие всю душу Уильяма, просто не позволяли ему сдаваться даже сейчас, когда и так все было предрешено. Больное сознание зачем-то все еще искало мнимый выход, как будто все еще считая происходящее кошмаром. В дверях стояла Сьюзи. Она сделала шаг вперед, впуская остальных.       Справа резко замигал белый свет. Афтон с запозданием и тяжестью повернул голову к источнику. Там находился тот самый Золотой Фредди... Рядом появилась маленькая девочка. Афтон помнил ее отчетливо. Девочка в желтом комбинезоне с черными волосами. Зрачки были белыми.       — Тот самый Афтон! Чертов убийца! Ты помнишь меня? Это я! — произнесла она дрожащим от злости голосом.       Афтон не мог ответить физически из-за своей чёртовой слабости и полуобморочного состояния. Но даже если бы он был в порядке, думалось ему, то и тогда бы он ничего не ответил, ибо сердце колотилось так сильно, что отдавало в самую голову, мешая возникнуть любой мысли. Он не был готов к тому, что с ним хотят сделать. Уильям слышал о незавидной участи охранников его прошлой пиццерии. Одна его часть уже давно сдалась, но иная, горделивая, все еще выражала протест и старалась хоть где-то откопать заветную надежду на лучший исход.       — Помнишь CC? Он не хочет тебя видеть. Я и не удивлена, — девочка истерически засмеялась, — ты сдохнешь в муках! Не помогут тебе ни твои ноги, ни твой топор!       — Вы слишком затягиваете, — вдруг раздался спокойный знакомый голос позади.       Афтон обернулся к нему.       — Чарли? — шепотом, практически одними губами, произнес Афтон, но это было достаточно громко, чтобы все услышали.       — Дядя Уильям. Я... мы́ хотим стать свободными. И мы предполагаем, что это можно сделать, лишь убив вас... — Произнесла Чарли. В ее интонации Афтон услышал то, чего не ожидал услышать — жалость, — и, как бы я ни хотела убить вас как можно быстрее и бесболезнее, увы, решаю здесь не я.       Чарли символично сделала два шага назад, уходя за спины аниматроников. Афтон в ужасе уставился на девочку перед собой, что расплывалась перед ним в самодовольной улыбке. Уильям вновь развернулся и нашел взглядом костюм СпригБонни прямо за спиной Чарли. Времени на обдумывание не было. Дети не смогут достать его из крепкого костюма...       Афтон вскочил на ноги, чудом поймав равновесие. На сей раз, когда гордость внутри него таки смогла найти эту самую надежду, тело вновь охватил адреналин, и все оно разом оживилось в своей последней попытке хоть что-то сделать, пока еще не поздно. «А я говорил, говорил же, что выход есть, ха-ха! Черт возьми, ведь уже хотел разувериться в своей интуиции!» — Торжественно звенело в его голове, и от этой глупой радости он даже не заметил пары слезинок, осевших на ресницах. Он тут же помчался к костюму, прямо сквось напуганную Чарли. Так же быстро, он начал надевать костюм. Пальцы и остальное запястье туго, но шевелились, недоступной оказалась лишь область предплечья и руки нельзя было поднять настолько высоко, но надежда сковала Афтона прочно, зажала в своих тисках, а потому он даже не думал о своих нерабочих частях тела и концентрировался лишь на тех, которые мог сдвинуть хоть немного. Он не слышал ничего, не обращал внимания ни на что. Даже на стреляющую с каждым движением боль в ещё рабочих мышцах предплечья, но пораженных осколками костей. Все иное словно перестало для него существовать, и он, как помешанный, пытался всеми силами надеть на себя костюм. Уильям и подумать не мог, что сейчас за ним наблюдают все шесть душ, ожидая, когда он окончит весь процесс. Не пришло в его голову и то, что они, черт возьми, даже не шевелились...       Как только костюм был надет, Афтон повернулся к душам, что уже натянули на себя маски злости и удивления. Но стоило ему только усмехнуться этому в мыслях, как он заметил промелькнувшее на лице Кэсседи, а именно так звали ту девочку в желтом, удовлетворение. Но спросить он не успел. Послышался звук пружинного механизма. Он даже не успел ничего осознать, ничего подумать, как нечто острое со всех сторон пронзило его плоть. Быстро и беспощадно, словно он был скотом, которого готовили на забой. Иные мысли мгновенно покинули его, светлая и греющая душу надежда вмиг заменилась на острое непонимание и новый, ледяной страх. Он вскрикивает, но так беспомощно и слабо, что едва даже понимает, что это он. Он, Уильям Афтон, убийца и невозмутимый ничем человек, визжит и стонет как... действительно как свинья. Грязная и дряблая, которую уже давно бы пора убить, но каким-то чудом она еще могла бегать, прыгать, резвиться в луже, не чувствуя совершенно за собой ничего... Тело даже не могло дрогнуть, всего его сковала прочная оболочка костюма и медленная, подступающая лишь постепенно боль, и Афтон в помешательстве улыбается глупой своей мысли о том, что она хотя бы уже не такая острая, какой была в самом начале. Он вскидывает голову и открывает рот в немом крике, весь содрогаясь и совершенно не ощущая, что слюна текла по его подбородку. Не замечая даже и то, что вовсе и не слюна, однако, то было, а кровь. Больной, помешанный разум даже и не заметил, как он, словно в чахотке, кашлял собственной кровью, давился ей и непроизвольно даже смаковал ее, как будто ее металлический вкус ещё означал, что Уильям Афтон, грязная свинья, еще был жив. И он кашлял не переставая, окропляя кровью и оболочку костюма, и свое собственное, поднятое вверх, лицо. И облизывал губы кончиком языка, все в том же больном убеждении о вкусе собственной крови, что вот, несмотря на кашель, боль в горле и пронизывающую все тело боль, он все еще жил, еще мог чувствовать вкус. Гордая его часть ещё не сдавалась, отчаянно искала новый выход и находила радость даже в таких мелочах. Его пронзает громкий, протяжный смех сквозь порванное от кашля горло, когда он чувствует в теле какой-то скрежет, непонятную щекотку сквозь острую боль, и его глаза распахиваются шире с улыбкой во весь рот: «Ха-ха! Ха! Дети решили убить меня щекоткой, как глупо! Глупо! Глупо!» — кричал помешанный разум, даже не замечая собственную кровь, в которой уже увязли его стопы. Он лишь почувствовал ее, спустя время, и опустил голову вниз, однако то, что он первым делом заметил... Пружины, маленькие и большие, буквально въелись в его грудь и руки с ногами, переползали с места на место, словно черви, и все сдавливаясь и сдавливаясь сильнее. Нервный смех проступает у Афтона, когда он с ужасом понимает, что щекотало его буквально внутри. Проводки́ били слабым остаточным током, и больному сознанию вдруг померещилось, что они будто ползли на него, как змеи, и все ближе, ближе к его глазам... Афтон вновь смеется, но уже беззвучно, хрипло. Что-то сдавило его горло, а он даже не хотел этого замечать, даже не смотрел туда, не понимал уже ровным счётом ничего. Хриплый смех раздался от него, хотя в мыслях Уильям ещё разливался смехом, все больше и больше, громче и громче, пока... ... Пока что-то не пронзило самый его позвоночник. Одна из пружин, затягиваясь все сильнее, в конце концов сорвалась со своего места, ей мешающего, и стрельнула прямо меж позвонков. Вонзилась туда так глубоко и прочно, точно стрела. И тишина... И тронувшийся разум Уильяма уже окончательно замолчал, и реальность предстала пред ним в самом отвратительном свете. За эти секунды произошло миллион осознаний, ощутились внутри своего тела тысячи механических, ржавых, неровных и скрипучих пружин, уже на самом деле сдавивших кости ребер и пронзивших внутренние органы. Пружина в позвоночнике, такая неаккуратная и кривая, достала до самого сердца, уперлась в него и, казалось, вот-вот уже пронзит его своими острыми неровностями. Тишина. Лишь скрежет металла слышался Афтону, отдавалась тупая, почти не ощущаемая уже боль сквозь теряющий связь с реальностью разум. Лишь грудь продолжала содрогаться от какого-то странного смеха, такого чужого и нечеловеческого, совершенно беззвучного. Спина перестала держать тело, и Афтон тут же порвался упасть в бессилии, но не смог — нечто острое, тонкое и металлическое ощутимо задело его глазницы, уперлось в его глазные яблоки, которые, оказывается, уже давно вдавились под иным давлением внутрь. Все произошло за считанные секунды: и пружина, попавшая в позвоночник, и маска, что вдавилась в глаза и наполовину размозжив череп, и весь остальной эндоскелет, схлопнувшийся разом, едва в него попала капелька слюны из постоянно открытого рта Афтона. Он даже не успел понять, как умер. Бегала веселая, не знающая бед, свинья, и вдруг сама не понимает, как падает она на землю в беспамятстве. А как она могла знать, что ее толстую шкуру пронзили иглой с транквилизатором? Вот и Уильям Афтон умер еще от проникновения острых частей эндоскелета в мозг, а все остальное он даже не осознал. Не успел. Конвульсии пронзили его тело, оно содрогалось в жуткой агонии пару минут, и за это время он и думать ни о чем не мог. Даже о своей излюбленной надежде душа уже не болела. Не было уже в том смысла. Даже гордая его часть поняла, насколько, оказывается, смертельным был найденный ей выход... Не мог он понять, что за звуки кружили, как вороны, вокруг него. Не сознавал он до конца, как услышал он резкий, вонючий запах, как испускал уже не слюни из своего рта, а то, что до недавнего времени успел съесть. Не успел он понять, каким мокрым он весь был, как от холода металла уже тряслось его тело, и как в этом же холоде весь он окончательно обмяк... Так и умер он в неведении и абсолютной глупости. В собственной крови и фекалиях, которые организм высвободил самостоятельно, едва ему сломали шейные позвонки и трахею. Агония — жуткая и грязная вещь. От нее человек пускает слюни, блюет и испражняется самым отвратительным и бесконтрольным образом. Истинная свинья. Умерла в собственной грязи.