Глава 4

      Любовь Андреевна ждет, пока очередной свидетель выйдет из допросной. Толку, конечно, никакого, но для протокола нужно. Но как чуяла — никто, кроме Андрейки дать внятных и — что особо важно — дельных показаний не сможет. А его и нет. Как и Лебедева. Ушли в лес и так и не вернулись.       Гордеевой же остается возвратиться в собственный кабинет. Бумаги, отчеты, выписки, разрешения. Папку с отпускными игнорирует намеренно. Как она тут без Лёшки будет в такое время? Вовка с Дзе, конечно, ребята толковые, только вот двухметровую махину мышц никто не отменял.       В отделе сейчас только Лора. Да Светка в лаборатории. Та на сносях почти, но упёрлась: говорит, что в больнице подцепить чего и то больше вероятность. Да и сама Гордеева согласна. Наученная горьким опытом. Вон, Селезнёву не сберегла. Хоть в декрет и выгнала.       — Любовь Андреевна!       Мужчина врывается без стука. Ей сначала и припугнуть хочется, чтоб субординацию держали, потом всё же вспоминает: этому разрешала не стучать. Да и глаза у "этого" такие счастливые, что про всю эту чушь несусветную забывает сразу же. Лицо распаренное, красное, живое. Дышит глубоко, с чувством.       — Нашёл мальчишку, — и улыбается. Широко так, по-русски. — Пока в опеку отвёл, намерз слишком.       — Не сбежит? — уточняет для дела. От чего-то ей кажется, что не так прост этот московский офицер.       Тот кивает головой, подтверждая собственную исключительность.       — Уговор у нас с ним, обещал, — мужчина снимает шапку и, как есть — в бушлате, садится на стул напротив.       Любовь Андреевна же наклоняется чуть ближе.       — Где был то хоть?       — Ай, Любовь Андреевна, всё-то вам расскажи, — ухмыляется, заигрывает почти. Но Гордеева в ответ улыбается. А как не улыбаться? Нашли пацаненка, живой, разговорчивый. Значит, и преступников найдут. — Есть местечко там, местное. Мелкие на сходку туда бегают. Понтон старый был, помните?       — Помню, — она кивает чуть заторможено. Вглядывается в живые глаза — те мечутся в ответ по её лицу — и понять не может. Чувствует, что знакомое что-то, а мысль ускользает.       — Там вот и соорудил себе убежище, представляете? — Михаил Николаевич поддаваться, судя по всему, не собирается. Сидит в полуразвалку и откровенно теперь любуется. Гордеева такой взгляд знает. Кошачий, домашний почти. Только вот на неё один мужчина так уже смотрит. От того неудобно становится.       Ситуацию спасает полукруглое существо в лице Светланы Григорьевны Бездушной. Выскочила девка за Вовку тайно, не хотели афишировать. Семья у Светы бедная, пьющая. Та как услышала, что у лейтенанта родители в Минфине сидят, из ЗАГСа чуть бегом не вылетела. Даром не дало маленькое чудо: в животе уже несколько месяцев жил Владимир Владимирович. Да и старший Вовка как отрезал — распишемся тихо, отпразднуем в ресторане со своими. И точка.       Вот и повезло Свете. Отделу только не везёт. Опять нового лаборанта искать. Любовь Андреевна уже подумывает, нет ли у Эдварда каких способностей к медицинской тематике. Помниться, Карлайл говорил, что тот тянется к лечебной науке, только опыта набирается. Не в знаниях. В сдерживании клыкастого зверя, прости Господи. Гордеева, почему-то, эту часть всегда опускает. Не хочется ей думать, что кто-то из-за семьи американцев пострадать может. Тут своего зверья полно.       — Добрый вечер, Любовь Андреевна, Михаил Николевич, — девушка попеременно кивает начальству, уперев руки в бока.       — Ты садись, Свет, садись, — мужчина тут же вскакивает и мягко усаживает беременную лаборантшу.       Та светится от такого внимания и чуть краснеет. Видимо, есть что-то в этом Лебедевом, что так влияет на окружающих. От этой мысли Гордеевой чуть легче: значит, не в ней дело. Не в ней.       — Подмешали нашим красавицам, — Светлана Григорьевна протягивает несколько листов. — Всё как один к одному. Попало всё пероральным способом, вот тут посмотрите...       Любовь Андреевна смотрит. И вправду похоже на притон запутавшихся девиц. Только успела она выяснить, что девушки с области, с вполне конкретного фольклорного ансамбля. Что выступление у них забронировано было на эти числа. Но где и у кого — большая дыра.       — Не местные это, — Полковник качает головой.       — Почему? — Михаил Андреевич подходит к ней ближе и наклоняется. Дыхание ужасно горячее и Гордеевой непривычное.       — Захотели бы скрыть, в Михайловку не поехали бы, — пальцы тянутся к вороту, дышать тяжело, жарко даже. — Только если специально, чтобы нашли. Но зачем?       В кабинете повисает молчание. Гордеева понимает: надо спрашивать с Андрея. Иначе бессмысленно всё это. Она встает так резко, что почти бьёт затылком по щетинистому подбородку.       — Простите, Михаил Николаевич, — обходит его теперь осторожно, словно не он у неё в кабинете, а она у него.       — А вы куда? Андрей только завтра оклемается, — Лебедев идет следом. Любовь Андреевна замечает, что мужские пальцы сжимают шапку чересчур сильно.       — Время терять не хочу, к Карлайлу съезжу, вдруг что узнал.       Тут генерал отходит. Не мешает более и даже придерживает дверь, пропуская и её и зевающую Светку. К счастью, последняя просит проводить до Лоры, потому что голова вдруг кругом пошла. По едва мимолетной улыбке Гореедва понимает — пошла голова очень по-женски, с пониманием.       Не зря всё-таки Светку взяла.

***

      В больнице её пропускают привычно. Знают, кто и к кому. Да и почему — тоже знают. Потому гинекологическое отделение Любовь Андреевна обходит особенно осторожно. Лучше уж лишний этаж пройдет, чем попадется на глаза Евгении Павловны. Та, небось, ждет и видит, когда поставит очередную старую деву на учет.       Только Гордеевой вдруг хочется встать туда добровольно. А всё потому, что выпирающий живот кричит о правах куда громче, чем пресловутое золотое кольцо. А у них с Карлайлом ни первого, ни второго. От того и видит она совсем нелицеприятную картину.       Точнее, картина то вполне нормальная, только вот женский нюх в таких делах куда острее будет.       А дело вот какое. Стоят двое. Говорят. Улыбаются даже. Что один, что вторая. И если Карлайл дразнит откровенно лишь Гордееву, то вот незнакомая статная женщина в халате — заигрывает с собеседником. Да как ещё заигрывает? По-английски! Отрывки иностранных слов задевают гордость Полковника по самое не хочу.       — Карлайл, есть минутка? — а сама смотрит на красные накрашенные губы.       Мужчина разворачивается сразу же. Незнакомый женский объект это делает нехотя. Но, увидев погоны, тут же подбирается и протягивает руку.       — Ярослава Олеговна, новый главврач этой больницы.       — Любовь... — руку дает машинально. Так же и подмечает, что кожа у нового начальства нежная, мягкая. Не в мозолях и ссадинах, как у неё.       — Андреевна, да-да, я наслышана, — голос у оппонентки такой же. Лёгкий, лелеющий. — Мы вот с Карлом только о вас говорили.       — С Карлайлом, — поправляет резко. Резко и обрывает рукопожатие. Краем глаза косится на хирурга: стоит Американец с нечитаемым выражением лица.       — Да-да, — кивает Ярослава Олеговна и как-то уж больно по-свойски поправляет халат на груди подчиненного. Совсем не по-рабочему выравнивает стетоскоп — не свой, всё на той же мужской груди. — See you later, Carl.        Гордеева ждет, пока стучание каблучков перестанет отдавать эхом по всему коридору. Смотрит на своего жениха и понять не может, что у того на уме.       — Что за сиюлэйтер у вас тут, — бурчит. Не с достоинством, как хотелось бы. А вполне обозначаемой обидой.       — Просто коллега, чего ты, — Карлайл, кажется, еле сдерживается. Дрожат уголки губ, так и тянутся вверх.       Только Любовь Андреевна этого не видит. Смотрит упрямо на проклятый аппарат и не выдерживает. Снимает его и сама прячет в широких карманах белого халата.       — Пойдем, я сделаю тебе чаю, — кажется, целует в макушку.       Гордеева мычит что-то нечленораздельное, но в ординаторскую идет охотно. Там глаз меньше. Там целовать не только в макушку можно, они с Карлайлом уже проверяли. Правда сейчас она отстраняется. Морщит нос.       — Не понимаю, — тут хмурится уже Американец. Включает чайник и почти насильно сажает обиженную женщину на диван. Сам садится перед ней, на корточки почти. — Что стряслось то?       А Гордеева мнет губы. Ругается. Про себя ругается. И на себя. Карлайл тут не причем совершенно. И она это понимает, но ничего сделать не может. Не выдерживает внимательных и ласковых глаз. Сама кладет ладони на холодные мужские руки и сжимает.       — Духи у вашего главврача ужасные.       — Ревнуешь?        — Ревную, — тихо-тихо, и глаза опускает.       Чувствует, как краснеют щёки. И как их остужают нежные губы. Мягко так, невинно почти. От этой ласки Любовь Андреевна теряется ещё больше. Понимает, что глупо. Что не станет такой, как Карлайл, изменять ей. Ни телом, ни мыслью, ни чем-то ещё.       — И ты ничего не скажешь? — вновь смотрит. Глаза у мужчины мутные, грязно-синие. Но блестящие.       — Ничего, — и улыбается, как школьник.       — А я бы сказала.       Противно пищит вскипевший чайник.       — Я знаю, — мужчина встает и медленно, по-человечески медленно, заваривает горячий напиток. Гордеева же чуть ли не молится, что именно у неё — такой. Другой бы уже оскорбился или подшучивать стал. А этот вон, обхаживает, как на первом свидании.       — Я к тебе, вообще-то, по делу, — Любовь Андреевна вдруг вспоминает, зачем пришла. Кружку, правда, забирает и делает небольшой глоток — от этих любовных переживаний совсем в горле пересохло.       — Девушка стабильна, но в себя не приходит, — Карлайл понимает с полу-слова. Лицо вновь становится строгим и сосредоточенным. Хмурым почти.       Хмурится и Полковник.       — А Эдвард сейчас где?       Американец молча кивает и тянется к мобильному. Ему и мысли читать не нужно, чтобы понять, о чём думает Полковник. Его Полковник.