Часть 14. Всегда, но не навечно

      Зал Министерства был настоящим произведением магического искусства. Под сводами высоченных потолков мерцали тысячи свечей, парящих в воздухе, будто маленькие звезды, вырвавшиеся из ночного неба. Пол из черного мрамора отражал этот свет, заставляя все пространство казаться бесконечным, как космос. Высокие арочные окна были приоткрыты, и легкий ветер приносил с собой запах ночного воздуха, наполненного нотами жасмина и искрящейся магии.       Музыка струилась плавно, как заклинание. Скрипки, чарующие флейты, невидимые арфы — весь зал погружался в ритм вальса, и пары, одна за другой, вступали в танец. Платья кружились, переливаясь в свете свечей, словно языки пламени, и даже самые суровые лица чиновников теряли свою напряженность под масками, скрывающими все, кроме взгляда. В этом танце магии и светского этикета было что-то гипнотическое, почти грустное — как будто сама ночь знала, что ее красота эфемерна.       Мисс Блэк вошла первой, плавно ступая по зеркальному полу, и за ней последовал Лорд Волдеморт. Его появление не сопровождалось громом или фанфарами, но все изменилось. Воздух в зале как будто сгустился, стал чуть прохладнее, чуть тише. Несколько танцующих пар на мгновение сбились с ритма, разговоры замерли, прежде чем вновь возобновиться — но уже не с прежней легкостью. Люди чувствовали его. Даже те, кто не знал, кто скрывается за черной маской, ощущали — этот человек несет с собой не просто власть. Он несет перемены.       Свет свечей, казалось, стал мерцать иначе, чуть тусклее, будто знал, кого должен осветить. Вальс продолжался, но в каждом движении появилось неуловимое напряжение, словно бал теперь шел по тонкому льду. И все же, как бы ни было тревожно, было и нечто неотразимо красивое в этом моменте: красота вечера, знающая, что рассвет принесет бурю.       Том взял со стола фужер с шампанским и, не отрывая взгляда от Эстер, протянул его ей. Его голос прозвучал тихо, почти на грани слышимости: — Я скоро вернусь.              И прежде чем она успела что-то сказать, он уже уходил, скользя сквозь толпу как тень. Эстер смотрела ему вслед, в пальцах еще дрожал холодный стеклянный бокал. Воздух вокруг казался чуть плотнее, чуть тише. Свет свечей, казалось, стал холоднее. — Эстер, — тихо позвала Нарцисса, появляясь рядом и почти незаметно коснувшись ее руки.       Голос сестры был мягким, но взгляд — настороженным. Цисси не улыбалась, как обычно. Она внимательно изучала лицо сестры. Как будто могла найти там те увечья, что приносил он ее душе. Так, будто смогла бы что-то сделать с этим. Спасти, помочь, уберечь. — Ты в порядке? — спросила она, почти шепотом, словно не хотела, чтобы кто-то еще услышал. — Я... да, — Эстер осеклась. Она не должна говорить слишком много. Ни здесь, ни сейчас.       Люциус подошел следом, его лицо сохраняло вежливую маску, но глаза были внимательны, холодны. Младшая Блэк уловила его движение рукой по спине сестры. Так, будто он пытался успокоить напуганного зверька. И, вероятнее всего, так и было, и Эстер была всем сердцем ему благодарна за то, что он был рядом с Нарциссой во всех смыслах этого слова. — Все меняется, — произнес он тихо, больше себе, чем им. — Даже воздух здесь теперь другой. Пахнет... страхом. — Не говори так, — отозвалась Нарцисса, — не здесь.       Люциус пожал плечами, уголки губ чуть дернулись в усмешке. — А где, если не здесь? Мы все это чувствуем. Только делаем вид, что веселимся.       В этот момент подошли Мирта и Северус. Эстер чуть удивилась, увидев их вместе. Мирта, обычно светлая и оживленная, казалась напряженной. Она все еще улыбалась, но улыбка эта была вымученной и натянутой. Зеленые глаза Бэлшот были слегка покрасневшими и любой другой мог списать это на теплый свет от свеч, но Эстер знала ее слишком давно и слишком хорошо. Что-то слишком сильно ранило Мирту и она даже подозревала, как зовут эту причину.       Сердце резанула боль от вины. Это из-за нее подруга была вовлечена в дела Пожирателей и оказалась не на той стороне, что надо. Эстер и никто другой была виновата в слезах Мирты. — Привет, Эсти, — сказала она негромко, обнимая подругу. — Ты выглядишь потрясающе. — Ты тоже, — ответила Эстер и тепло улыбнулась блондинке. Их непременно ждет разговор по душам.       Музыка продолжала звучать, но теперь она напоминала отголоски старого заклинания. Мир в зале казался искусственно натянутым, как нити в паутине. Все танцевали, улыбались, но за этими масками скользила тень тревоги.       Это был вечер предчувствий. Вечер, когда красота казалась хрупкой. И все знали — рассвет может не принести покоя. — Мне кажется, — начал Люциус, вновь переводя взгляд на остальных, — Темный Лорд что-то замышляет. Что-то связанное с мальчишкой Поттером.       Тишина повисла в воздухе ненадолго. Мирта насторожилась, но не сказала ни слова. Северус слегка напрягся, взгляд его стал внимательнее. — Ты что-то слышал? — осторожно спросила Эстер. — Нет. Но это ощущается. Как будто все действия, последние распоряжения, те встречи — они ведут к одной цели. Он хочет, чтобы Поттер вышел из тени. Чтобы сам пришел. — Приманка? — тихо уточнила младшая Блэк.       Люциус кивнул. — Или ловушка. Возможно, и то, и другое. Но все слишком тонко сплетено. Как паутина. И я не уверен, что мы знаем все. — Мы никогда не знаем всего, — вмешался Северус, голос его был глух и сдержан. — Но если он действительно решил выманить мальчишку, то сделает это так, как никто не ожидает.       Нарцисса опустила взгляд. — Но почему именно сейчас? Зачем ему снова этот полукровка? — она не договорила, но мысль повисла в воздухе. — Он не простит ему того, что случилось тогда в Годриковой впадине, даже если это не вина Поттера вовсе, — ответил Люциус. — А может, это связано с пророчеством.       Мирта прикусила губу, обвела всех взглядом, будто взвешивая слова: — Нам нужно быть осторожнее. Даже здесь. Даже между собой. Он слушает.       В этот момент кто-то засмеялся у соседнего стола, музыка чуть усилилась. Разговор прервал легкий звон бокалов и новая мелодия. Люциус, дождавшись паузы, произнес: — Дементоры теперь полностью на нашей стороне. И не только они. Тролли, великаны, даже вампиры из Восточной Европы прислали эмиссаров.       Нарцисса нахмурилась. — Это правда? Он собирает армию? — Да, — подтвердил Люциус. — И не просто собирает. Он обучает. Боевые заклинания, тактика, связь между отрядами. Все это теперь стало частью подготовки новых Пожирателей.       Мирта понизила голос: — Значит, он готовится к войне.       Эстер посмотрела в сторону, будто сквозь пространство. Мысль была навязчивой, холодной, и все же она не могла от нее уйти:       Том готовится к войне. Но кто его враг на этот раз? Дамблдор? Министерство? Или вся Магическая Британия?       Северус промолчал, но Эстер уловила, как напрягся его профиль. — Мы все чувствуем это, — добавил Люциус. — Под ногами дрожит земля. И не потому, что мы танцуем.       Люциус слегка наклонился к Нарциссе и тихо сказал что-то на ухо. Она покраснела, словно семнадцатилетняя девочка, кивнула, и он протянул ей руку. Они скользнули на танцпол, будто парили — идеально слаженные, словно одна душа, разделенная на два тела. Эстер смотрела на них с невольным восхищением.       Их союз начинался не с любви. Все знали, что брак был договорным. Семьи, традиции, кровь. Но Цисси сумела выстроить из холодных кирпичиков обязательств настоящий дом, теплый, защищающий. В их взглядах теперь не было ни отчужденности, ни страха. Только нежность. Только сила, сдержанная, но непоколебимая.       Эстер отмечала, как изящно Люциус касался талии жены, как их движения сливались в музыку, будто они танцевали этот вальс уже сто лет. Казалось, будто даже свечи стали светить ярче, когда они кружились в этом чарующем танце. Она не могла не восхищаться ими. Они вырастили прекрасного сына, достойного наследника, и, несмотря на мрак и тревоги их мира, сумели сохранить между собой искреннюю любовь. В этом было что-то редкое. Что-то волшебное.       К Северусу подошел какой-то мужчина в темной мантии и что-то сказал ему тихо на ухо. Тот кивнул и повернулся к Мирте: — Мне нужно отойти, — его голос был сух, но в глазах скользнула тень извинения. Он исчез в толпе.       Мирта осталась рядом с Эстер. На мгновение они просто молчали, наблюдая за танцующими. Музыка продолжала плестись по воздуху, как серебристая лента. — Как думаешь, здесь подают сливочное пиво? — вдруг произнесла Эстер, будто случайно, с легкой полуулыбкой. — Помнишь, как мы в «Трех метлах» прятались от Блэка и его друзей?       Мирта не рассмеялась. Ее губы дрогнули, глаза затуманились. Она посмотрела на подругу и произнесла глухо: — Я люблю его, Эстер.       Тишина обрушилась между ними, как заклинание. Мирта тяжело вдохнула, плечи задрожали. — Сириуса. Я люблю Сириуса еще со школы. Когда он попал в Азкабан, я думала я сойду с ума от боли, но потом все так резко начало меняться и я даже подумала, что это чувство прошло, но когда он вернулся и я его увидела впервые... Мы были вместе. Не говорила тебе, потому что боялась. Потому что это было... настоящее. Он знал, на чьей я стороне, но все равно приходил. Искал меня, звал, целовал, шептал, что все можно изменить. Мы встречались. Тайно, украдкой, как подростки. Как безумцы.       Голос дрожал, она сжала кулаки, чтобы не заплакать. — Вчера он сказал, что это конец. Что дальше нельзя. Что мы с ним по разные стороны. Он сказал, что больше не может. И ушел. Просто ушел.       Слезы потекли по щекам, и Мирта не пыталась их остановить. — Как жить, Эстер? Как дышать, если сердце вырвали и оставили пустоту? Я думала, я сильная. Я думала, смогу. Но все, что было во мне — это он. И теперь его нет.       Эстер молчала. Мир рушился не только снаружи. Он рушился внутри них. И это была самая страшная война. — Это я во всем виновата, — наконец прошептала Эстер, едва слышно. — Я втянула тебя в это. Если бы не я, ты бы была с ним.       Мирта мотнула головой, последняя слеза скатилась по щеке. — Нет. Это был мой выбор. Я давно выбрала сторону. Этому миру нужны перемены, Эстер. И, может быть, они будут радикальными, может быть, жестокими... но общество закаменело. Оно стало глухим к боли, к несправедливости. Его нужно расшатать. Я бы никогда не осталась на стороне Волдеморта, если бы не верила, что он способен изменить этот устой, хоть мне и не нравятся его методы.       Она замолчала, потом добавила: — Но я не думала, что это будет стоить мне его.       Блэк сжала ее ладонь: — Тогда беги. Уезжай, а я тебе помогу. Сейчас. Ты можешь быть свободна. Можешь найти его.       Мирта чуть улыбнулась сквозь слезы. Ее голос был едва слышен, как дыхание: — Он выбрал мир вместо меня, Эстер. А я бы выбрала его вместо всего мира.       И воздух снова стал тише. Казалось, даже свечи затрепетали, слыша ее слова. Бэлшот рвано обняла Эстер и еще шептала ей что-то на ухо, но у Блэк оставалось моральных сил только на то, чтобы нежно поглаживать ее по спине, словно ребенка. Эта ведьма была ей дорога, и ей невыносимо больно было смотреть, как она страдает, от части по ее вине, что бы она ни говорила.       Эстер вздрогнула, когда рядом послышался шелест ткани. Мирта, все еще слегка дрожащая, тихо прошептала: — Я отойду. Нужно немного привести себя в порядок, пока Северус не вернулся, — и быстро скрылась среди гостей, оставив Блэк наедине с тишиной в собственной голове.       Блондинка ушла, оставив после себя только легкий аромат жасмина и едва слышный вздох печали, растворившийся в музыке. Вся сцена с Сириусом, признания, разочарование, боль — все это эхом отдавалось в ее мыслях. Она смотрела на танцующие пары, но больше не видела их. Только мелькающие силуэты, размытые в слезах, которые она не позволяла себе пролить.       Она задумалась о Бэлшот, об их с Сириусом любви — такой невозможной, такой искренней, что сама жизнь, казалось, отвернулась от них. Мирта всегда была лучом света, легкой, живой, но сейчас... Сейчас в ее глазах стояла бездна. Эстер ощущала бессилие. Хотелось крикнуть, все изменить, но разве можно переиначить судьбу, когда она уже начертана в крови?       Ее мысли перескочили к Тому. Эстер знала, что Мирта не одна такая. Многие делают выбор. И среди этих выборов Том — не просто человек, а символ. Он ведет за собой. Завораживает, пугает, подчиняет. Он как магнит, от которого невозможно оторваться, даже если знаешь, что приближение к нему — падение. И все же, в его действиях, в его взгляде есть логика. Он действует с холодной точностью, с уверенностью в своей правоте. Он ведет себя как чудовище, но иногда он казался слишком человечен в своих желаниях, и в этом заключалась главная опасность.       Эстер понимала, что война идет не только между светом и тьмой, но и внутри каждого, кто оказался втянут в этот клубок. Выбор — вот что оказалось самым страшным. Не волшебные дуэли, не заклинания, а выбор: кем быть, за кем идти, кого предать ради идеалов. Мирта выбрала. А она? Кого выберет она?       Она стояла у окна, чувствуя, как прохладный воздух слегка касается кожи. Но вдруг пространство словно изменилось. Воздух стал плотнее, как будто само время на мгновение замерло. И она поняла — он рядом.       Ведьма не обернулась. Ее сердце не забилось чаще, и в этом была его победа. Она научилась вылавливать его присутствие, словно шестым чувством. Его энергия была иной — холодной, настойчивой, но странным образом завораживающей. И она знала, что это он, еще до того, как услышала легкий звук шагов.       Он подошел бесшумно, как тень. Его силуэт отразился в стекле напротив, и она уловила движение его руки — тонкой, бледной, сильной. Он не сказал ни слова. Не попросил. Просто протянул руку. Даже не посмотрел на нее — будто знал: она пойдет за ним.       И она пошла.       Без колебаний. Без слов. Она вложила свою ладонь в его, и их пальцы сомкнулись. В этом жесте не было нежности, но было нечто большее — абсолютная уверенность, как будто они танцуют уже много лет. Он повернулся, и она последовала за ним, как луна за своей планетой. Музыка сменилось на более медленную, тревожную, и этот ритм, казалось, был написан именно для них.       Эстер не смотрела на него, но ощущала его взгляд. Он жег сильнее, чем прикосновение. Он не держал ее крепко — но она знала, что не вырвется. Это был танец, в котором не было слов, но в каждом шаге читалось: ты моя. Временно или навсегда — она не знала. И, быть может, не хотела знать.       Они двигались в ритме, который будто бы был написан только для них. В этом вальсе не было ни грации других пар, ни показной светскости — только напряженное притяжение, гулкое и настойчивое, как звук барабана в тишине перед боем. Его рука лежала на ее талии, как проклятие, которое невозможно снять, а пальцы их переплетенных рук казались не касанием, а обещанием.       Каждое их движение было острым, как лезвие. Близость, в которой они вращались, была почти непристойной, и все же — неизбежной. Он вел, не спрашивая, она следовала, не сопротивляясь. И в этой хрупкой гармонии, полной скрытой борьбы, таилась опасная чувственность, от которой у Эстер пересыхало в горле. — Ты снова дрожишь, — тихо бросил он, склонившись к ее уху. Его голос был как тень: прохладный, и в то же время обволакивающий. — Не от страха, — сдержанно ответила она, не поднимая взгляда. — А ты, кажется, наслаждаешься. — Я никогда не танцую без причины. — Значит, это не ради удовольствия?       Он улыбнулся краем губ, но глаза оставались холодными, как ледяная гладь. — С тобой — никогда ради удовольствия. Всегда ради изучения.       Она усмехнулась, хоть и сдержанно. — Тогда, надеюсь, твои эксперименты приносят плоды. — Ты подаешь материал с изысканной горечью. Это делает его запоминающимся.       Мир вокруг будто рассеялся — были только они, в этом круге света, окруженные танцующими тенями. Его дыхание касалось ее виска, ее шаги отзывались в его движениях. Все было слишком близко. Слишком точно. Слишком действительно. — Ты невыносим, – прошептала она, когда он сделал плавный поворот, увлекая ее за собой. —А ты — раздражающе живая.       Они снова замерли в шаге, взгляд в взгляд. Танец был почти завершен, но напряжение между ними не спадало. В этом танце было все: вызов, страсть, отказ признать очевидное. Хрупкое равновесие между разрушением и тягой друг к другу. — Мы оба ходим по лезвию, — тихо сказала Эстер, когда музыка затихла. — Но ты все еще держишься за мою руку, — отозвался он, не разжимая пальцев.       Она не ответила. Только посмотрела на него так, как смотрят на шторм перед тем, как шагнуть в самую его сердцевину.       И он знал — она не отпустит. И он не позволит.       Сквозь золотистое сияние зала, насыщенного музыкой и шелестом платьев, вдруг прорвался металлический скрежет. Люстра, огромная, как небесный свод, качнулась над головами танцующих, ее цепи застонали, будто предвещая гибель. В этот миг все застыло.       Но не он. Том взмахнул рукой — короткий, едва уловимый жест — и ударная волна, раскатившись, словно грозовой раскат, отбросила гостей от центра зала. Воздух наполнился визгами и звоном посуды, когда люди рухнули на пол, а люстра с треском вонзилась в мрамор, лишь за секунду не достигнув цели.       Вслед за этим в витражные окна ворвались тени в мантиях — авроры. Заклинания разрезали воздух с треском молний. Началась бойня.       Эстер уже стояла спиной к спине с Томом. Они двигались, как части одного живого организма — без слов, без сомнений, инстинктивно. Она знала, куда он повернет, он чувствовал, в каком направлении бросит проклятие она. Это было не единство, не дружба — нет. Это было сродни первобытной связи, как между хищниками, охотящимися в паре. Он — холодный, точный, убийственно методичный. Она — яростная, как стихия, без жалости и сомнений. Заклинания вылетали из их палочек, как град, беспощадный и смертоносный.       Том бросал врагов в стены, превращая их в мертвые куклы с вывернутыми конечностями. Эстер метала заклинания в сердца и головы, не давая аврорам ни шанса приблизиться. Кровь уже капала с мраморного пола, впитываясь в шелк платьев и золото ковров. — Камины — через коридор, — коротко бросил он, глаза его были спокойны, как лед. — Поняла, — ответила Эстер, все еще не отрывая взгляда от врагов. Она доверяла ему. И это было страшнее всего.       Блэк рванула через зал, прорываясь сквозь дым и проклятия. На мраморе валялись тела — некоторые мертвы, другие кричали от боли. Она чувствовала, как липкая кровь прилипает к каблукам, но не останавливалась. Ее сердце било тревогу: где Нарцисса? Где Мирта?       Глаза метались среди искаженных лиц, масок и крови. Вдруг — проблеск светлых волос. Нарцисса! Стояла у колонны, отбиваясь, губы сжаты в тонкую линию, движения отточены и точны. — Цисси! — Эстер подбежала, выстрелив в преследователя сестры зеленым всполохом. — Ты не видела Мирту? — Снейп! — выдохнула Нарцисса, отмахнувшись от аврора, словно от назойливой мухи. — Они выбежали вместе. В безопасности, думаю.       На мгновение ведьма осела, позволяя себе облегчение. Мирта жива. Со Снейпом. Она доверяла ее Северусу... насколько можно было вообще кому-то доверять теперь. — Уходим! — крикнула Эстер, хватая сестру за запястье. — Эстер! — Люциус крикнул с другого конца зала, кровь стекала по его виску. — К каминам! Быстро!       Они кинулись в коридор, но в следующую секунду путь им преградили пятеро авроров. Их лица были полны решимости. И ненависти. — Назад! — крикнул один. — Вы арестованы от имени Министерства магии! — Только попробуйте, — прошипела Малфой, поднимая палочку. В ее голосе не было ни страха, ни колебаний. Она защищала младшую сестру, а семья в их понятиях была тем, за что можно убить.       Бой начался в одно мгновение. Это была не дуэль — это была резня. Эстер сражалась, как безумная фурия, ее заклинания жгли плоть, разрывали воздух. Один из авроров схватился за горло, хрипя, из его рта вытекала кровь, смешанная с пеплом. Другой рухнул, тело его дернулось в судорогах, прежде чем застыло. Нарцисса действовала более сдержанно, но не менее смертоносно. Ее чары были изящны, как лезвие кинжала — короткие, точные, летальные. — Цисси, берегись! — крикнула Эстер, прикрывая сестру щитом. Взрыв сбил их с ног, воздух наполнился пылью и пеплом.       Когда пыль рассеялась, и казалось, что силы вот-вот иссякнут, сквозь ярость боя пробился голос: — На помощь, леди! — знакомое лицо, мрачное, но родное. Антонин Долохов. Его заклинание рассекло грудь ближайшему аврору, а следующее отправило двоих в воздух. Он встал рядом с Эстер, не проронив больше ни слова — только короткий взгляд, полный тепла. Они дрались плечом к плечу, прикрывая Нарциссу, отступавшую к камину. — Назад! — крикнула Эстер. — К огню! Быстро!       Нарцисса первой бросилась к каминам. Антонин, раненый, махнул Эстер, и она шагнула следом, хватая Нарциссу за руку. Но в тот миг, когда ее ноги почти коснулись огня, она увидела, как за спиной сестры мелькнуло острое сияние — режущее заклинание, летящее точно в спину.       Женщина закричала. — Цисси...       Огонь камина вырвал их из пекла, но в другой ад — холодный, неподвижный, слишком реальный. Эстер рухнула на каменный пол поместья Малфоев, грохнувшись на колени, и с ней — безжизненное тело Нарциссы. Ее руки были скользкими от крови, лицо — в пятнах пепла и слез. Она задыхалась от паники, сжимая сестру в объятиях. — Цисси! Цисси, только не ты… держись, прошу! — Эстер лихорадочно прижимала ладони к ране в боку Нарциссы. Кровь лилась, как из рассеченного сосуда, алыми ручьями заливая пол. — Тинки! Тинки, в помощь, немедленно! Хоть кто-нибудь! — выкрикнула она в пустоту, и ее голос эхом ударился о стены.       Нарцисса с трудом открыла глаза. Лицо ее было бледнее снега, губы посинели. Но взгляд — такой родной, такой любящий — нашел глаза Эстер. — Тише… — прошептала она, и даже это слово далось ей с мучительным усилием. — Не кричи… ты пугаешь… — Я не пугаю! Я спасаю! — Эстер судорожно тянулась за палочкой, но руки дрожали так сильно, что та выпадала из пальцев. — Ты не умрешь! Слышишь меня? Я не позволю тебе!       Она произносила заклинания — одно за другим, снова и снова, сбиваясь, повторяя, умоляя, колдуя сквозь слезы. Но плоть не срасталась. Кровь не останавливалась. Магия, как будто предавшая, не подчинялась. — Эстер… — губы Нарциссы тронула слабая улыбка, почти безжизненная, — ты всегда была такой… сильной… но ты не можешь все… — Могу! Могу, если ты просто… просто останешься со мной еще немного! — рыдала Эстер, ее голос срывался. Она не помнила, как начала кричать. Слезы лились, не спрашивая разрешения, капали на щеки Нарциссы, на ее лоб, на грудь.       Домовик появился, сжав руками уши, испуганный, бормочущий что-то, но беспомощный — его магия не могла исцелить смертельные раны. Он смотрел, как леди умирает, и плакал. — Драко… скажи ему… он был моим солнцем… моей гордостью… — шептала Нарцисса, зрачки ее дрожали. — Скажи Люциусу, что я… что я любила его. Даже когда было… трудно… — Ты сама им скажешь! Еще успеешь! Еще успеешь, Цисси, прошу, не умирай! — Эстер билась за каждую секунду, сжимая руку сестры, чувствуя, как та становится холодной.       Нарцисса слегка качнула головой, едва заметно. Она вглядывалась в лицо сестры, будто хотела запомнить его до последнего дыхания. — Ты… берегись… Эстер… будь осторожна… — ее дыхание стало редким, судорожным. — Я не боюсь… только за вас… боюсь…       И вдруг она замерла. Ее грудь больше не поднялась. Голова склонилась к плечу Эстер. Мир вокруг погрузился в глухую, давящую тишину. — Нет… — только и прошептала Эстер. — Нет, нет, нет…       Она обняла тело, как ребенка, прижалась лбом к холодной щеке и раскачивалась взад-вперед, как будто могла укачать смерть. Сердце ее разрывалось. Казалось, сама душа вырывается наружу от этой потери.       Так, в зале Малфой-Менора, на полу, покрытом кровью и пеплом, Эстер держала в объятиях самую родную женщину в своей жизни. Ее сестру. Ее свет. Ее единственную опору в этом хрупком, безжалостном мире.       И в этот момент она поклялась — клянусь тобой, Цисси, я все сожгу, если это защитит тех, кого я люблю.       В двери гостиной с оглушительным треском влетел Люциус. Его волосы были растрепаны, мантия порвана, глаза налиты кровью. Он остановился резко, будто врезался в невидимую стену, когда взгляд его упал на тело Нарциссы. Тело, которое он так часто держал в объятиях, теперь лежало без движения в руках Эстер.       Он подошел молча, почти с благоговением. Опустился на колени и осторожно забрал жену у сестры, словно надеялся, что, стоит ему прижать ее к груди — и она проснеться. Губы его дрожали, но он не издал ни звука. Только бесконечная тишина и жуткое, удушающее чувство, будто весь мир замер.       Ведьма смотрела, как он склоняется над ней, как его плечи едва заметно вздрагивают. Она знала, что Люциус никогда не позволит себе слабости, особенно на виду у других. Но сейчас он не мог иначе.       Тяжело поднявшись на ноги, женщина отступила к двери. Там уже стояла Беллатриса. Лицо ее было каменным, глаза сухими, но в этих глазах полыхал невыносимый огонь. Не горе — ярость. Та, что закипает в груди, когда боль становится невыносимой.       Они подошли друг к другу — Эсти и Белла. Не сказали ни слова. Просто обнялись. Белла сжала ее крепко, жестко, будто силой удерживая на ногах. Не поглаживала, не успокаивала. Но Эстер почувствовала — виска коснулась горячая влага. Беллатрисса плакала. Тихо, отчаянно, незаметно для всех, кроме нее.        — Мы убьем их, — прошептала Белла, не разжимая рук. — Всех. Я лично разорву каждого, кто приложил к этому руку.       Эстер кивнула. Здесь, в этом молчаливом, пропитанным горем объятии, было больше боли, чем в тысячах слов. Они обе знали — теперь их больше никто не удержит от их безумия.       Она вышла из гостиной, не замечая, как дрожат ноги. Воздух Малфой-менора был холоден и сух, будто сам дом вымер от горя. Блэк шла по коридору, и воспоминания — яркие, живые, будто сцены из сна — начали всплывать в голове, безжалостно бьясь о сердце.       Она вспоминала, как они с Цисси еще девочками бегали по саду в Блэк-меноре, плетя венки из жасмина и лаванды. Как Цисси упрямо таскала за собой младшую сестру, защищая от Беллатрисы, которая всегда была слишком груба в своих играх.       Вспомнилось, как однажды в Рождество Нарцисса подарила ей серебряную заколку в форме звезды, сказав: «Для маленькой звездочки, которая сияет». Это была первая вещь, которую Эстер хранила, как что-то священное.       Как Цисси обняла ее перед первым балом, поправляя ворот мантии и прошептала: «Ты будешь блистать, как никогда, только не забывай — я рядом». Всегда рядом. До этой ночи.       Воспоминание сменилось другим — как они вдвоем лежали на крыше особняка в теплую ночь, глядя на звезды, и говорили о будущем. Тогда Цисси мечтала о сыне и о доме, полном покоя. И у нее это было, хоть ненадолго.       Слезы катились по щекам, но она не всхлипывала, не стонала — плакала беззвучно, как плачут те, чье горе стало внутренним пожаром.       Она подошла к массивным дверям и остановилась. Обернулась. И в серых глазах промелькнула тоска, которая останется навсегда. Без Цисси этот мир был другим. Пустым. Неисправимым.       На улицу она вышла, не чувствуя под собой ног. Воздух был тяжелым, ливень хлестал по лицу, будто пытался смыть с нее все — кровь, боль, воспоминания. Но ничего не смывалось. Каждая капля только вбивала в землю гвозди ее страдания.       Эстер сделала пару шагов по аллее, и силы оставили ее. Она упала на колени, прямо в грязь, в потоки воды, смешанные с кровью. Багровое платье хранило скорбь, прилипшую к телу. Волосы растрепанны, губы дрожали, но не от холода.       Она не кричала. Только дышала — резко, судорожно, будто вбирала в себя саму бурю. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Ее кровь стекала по камню, смешиваясь с дождем в алые ручьи. Все, что было внутри, ломалось беззвучно.       Где-то внутри снова раздался ее голос — голос маленькой девочки, зовущий Нарциссу. Словно детство возвращалось в последние минуты, чтобы добить. Мелькали лица, фразы, смех. Но все это было призрачным, как отражение в разбитом зеркале. — Ты должна была остаться, — прошептала она, не зная, кому обращается — к сестре, к себе, к небу.       Молния расколола небо, и ее свет выхватил на мгновение эту фигуру — женщину в багровом платье, на коленях, в ливне, израненную, но все еще живую. Все еще готовую мстить.       Шаги. Тяжелые, уверенные, бесшумные. Она не поднимала головы, не было сил. Но она чувствовала. Она знала. Он подошел сзади. Теплое, сильное объятие сомкнулось вокруг нее, и это стало последней каплей. Эстер зарыдала громко, надрывно, захлебываясь в гневе и скорби. Ее тело дрожало, она вцепилась в черную мантию, как утопающий в спасательную шлюпку. — Это ты… ты во всем виноват… — выкрикнула она, срывая голос, почти теряя его. — Это ты втянул нас всех в это… Ты, твоя война, твои амбиции! Почему, Том? Почему она?       Он не отстранился. Не ответил сразу. Просто стоял, позволяя ей выместить на нем всю боль, весь ужас этой ночи. Его молчание не было равнодушием — это было признание. Он понимал. И Эстер чувствовала это, всем своим сломанным существом. Наконец, он произнес хрипло, почти шепотом, но в голосе звучала сталь: — Я не оправдываюсь.       Эстер подняла взгляд, полный слез, и на мгновение между ними установилась тишина. Зловещая, вязкая, как затишье перед бурей. А потом в ее глазах появилось нечто новое. Пламя. Безумие. Решимость, выточенная из боли. — Дай мне армию, — прошептала она. — Я сожгу этот мир. Я найду каждого. Каждого, кто был причастен. И я уничтожу их. Без пощады. Без сожалений.       Она выпрямилась, медленно, уверенно, будто рядом с ним набиралась силы. В ней проснулось древнее, черное, благородное безумие — блэковское. Оно пульсировало в венах, звенело в висках, и теперь, вместо слез, на ее лице застыла сталь. — Слышишь? — сказала она почти спокойно, глядя ему в глаза. — Я поведу твою армию. И отомщу.       Он смотрел на нее долго, внимательно. Его лицо оставалось маской, но глаза… глаза горели. И в этой тишине, где даже дождь стих на мгновение, он кивнул.       И ночь, что была наполнена смертью, впервые ответила эхом будущей войны.