Скульптор!ау

      Руки Чжунли кропотливо и методично придают мрамору форму, вытачивают из него черты лица, наполняют бездушный пласт камня смыслом и идеей.       Сначала была выборка материала: Чжунли стоял в карьерах Карра, прицениваясь – неспешно шагал в окружении шестиметровых блоков, прослеживая пальцами прожилки, всматриваясь в трещины и щурясь даже за солнечными очками. Мрамор, белый и величественный, слепил: на карьере было невозможно находиться в свете солнца, поэтому выбирать приходилось спросонья, часов в пять утра. Найти что-то подходящее стало трудной задачей, но Чжунли справился, как и всегда. Процесс трудоёмкий, но привычный, въевшийся в кости.       Дальше последовало долгое обрабатывание материала. Чжунли задохнулся бы от назойливого смрада реактивов воздухе, если бы не был к ним так привычен за годы работы. Очистив мрамор от любой грязи, примесей и обработав его растворами для долговечности, Чжунли наконец почувствовал, что настал момент для едва ли не самой важной части работы – разметки. Бессонными ночами он правил и правил свои наброски, менял позы, выражение лица, выверял каждую мелочь и закапывался в детали. Определиться с тем, чего он хочет, всегда было сложно, но он наконец справился. Последовали часы вымеривания каждого миллиметра на самом мраморе, множество правок пропорций и очередных корректировок в позу, которая будто слегка менялась каждый раз, когда он приходил в мастерскую после перерыва.       К моменту приступания к глоссатуре Чжунли уже потерял счёт дням, проведённым за работой. Он гнался за совершенством в несбыточном желании сделать как можно лучше, прыгнуть выше головы и четырежды перекувыркнуться. Молоток в руке сменялся киркой и долото, из камня проступали контуры фигуры. Грубая обработка была чрезвычайно ответственной – отсечь лишнее было бы трагедией, и Чжунли перед каждым движением молотка минутами примерялся. Дело шло так медленно, что почти болезненно.       Чжунли вложил в эту скульптуру всё, что у него было. Каждая униция силы ушла на методичные движения тесаком, каждая мысль обращалась к бездушному камню, глаза прикипали к неотёсанным, но почти живым очертаниям лица.       Чжунли будто создавал своего идола.       И сейчас он сидит, небрежно накинув на переносицу ювелирные очки. Чжунли бережно проводит тряпочкой по лицу Люмин, – скульптуры, – смахивая пыль. Взгляд у неё уставший, волевой и строгий, но не жестокий; под глазами залегает вязь ювелирно прорезанных морщинок-гусиных лапок. Щёки чуть впалые, украшенные шрамами, а волосы обрамляют лицо, будто и вправду пушистые. Чжунли касается рукой пряди, но быстро приходит в себя, нащупывая лишь холодный камень.       Вуалью струится платье до щиколоток – изношенное, с зарплатами и мелкими прорехами. Как крылья во времени застыли две ленты, струящиеся с плеч: мантия некоронованной императрицы. Меч в руке поблёскивает золотом на солнце, чуть видны прожилки на руке и выступившие на ногах вены. Даже обувь проработана удовлетворительно, и Чжунли со вздохом облегчения снимает очки, откладывает резец и отходит. Раздаётся небольшой стук, и Чжунли окидывает взглядом мастерскую. С первого взгляда неясно, что взбрякало, но неважно; наверное, упал один из инструментов, ненадёжно лежащих на подлокотнике дивана.       Закончил. Осталась лишь полировка, но за ней дело не станет.       Люмин – всё то, за что античные скульпторы забили бы Чжунли кулаками до смерти. В ней жеманности и возвышенности ни на грамм, лишь суровость и приземлённость позы. Она не изгибается неведомым образом и ни капли не обольстительна. Люмин изранена, помечена шрамами и полна прекрасных, намеренных несовершенств.       Люмин – лучшее, что за всю свою жизнь смог бы создать Чжунли. Он, педант и идеалист, своими руками высек всю реальность в одной статуе, строгой и непоколебимой. В Люмин есть всё то, в чём нуждается Чжунли, всё то, чего он сам не смог достичь и всё то, чего желает. Как смирение, как отчаянный крик о помощи, она стоит на своём постаменте, когда Чжунли валится на диван и засыпает совсем рядом.       Чжунли просыпается от прикосновения – нежного и холодного. Люмин моргает пушистыми ресницами, а её рот изгибается в кривой улыбке. Мания вдохновения и фиксации мгновенно спадает, экстаз сходит, и Чжунли видит все допущенные ошибки, будто смотрит в зеркально гладкую воду. Пропорции хромают тут и там; зарывшись в детали, он забыл следить за общим обликом, что за ошибка дилетанта; на затылке не доделаны пряди-       Люмин хватает его за подбородок, не так резко, чтобы причинить боль, но так, что выдёргивает из мыслей. Чжунли смотрит на неё, и наконец понимает. Скульптура, над которой он работал, – сколько, уже год? – жива?       Неверие сменяется шоком и почти истерической усмешкой. Люмин всё так же смотрит на него, тоже растерянная, но быстро берёт себя в руки и присаживается рядом. Диван прогибается – мрамор очень тяжёл, даже если Люмин ростом всего лишь полтора метра. Чжунли долго молчит и собирается с мыслями. Люмин почти не двигается, и произошедшее легко принять за бред и галлюцинации от запахов растворителей, однако диван вновь скрипит, Люмин поворачивает голову и смотрит Чжунли прямо в глаза. Он сражён наповал.       Тишина душит, и всё же произнести хоть слово кажется святотатством. Неясно, течёт ли время: казалось бы, весь мир застыл в моменте. Но что-то щёлкает, и вдруг появляется необходимость в объяснениях.       Первое и единственное, что он говорит творению, вышедшему из под его руки и волей случая ожившему, это:       – Извини.       Извини, что не воздал тебе должного, что оставил тебя несовершенной, что не сделал качественней, лучше, что создал такой неидеальной. Бесконечное множество молитв о прощении к тому, кто не обижен, тому, кому безразлично.       Чжунли, сконфуженный и пристыжённый самим собой, опускает ожесточённый взгляд в пол. Вдруг его притягивают холодные, безжизненные руки, одно запястье чуть тоньше другого, меч отброшен:       – Тебе не за что извиняться. Я рада быть несовершенной, созданной тобой, – роняет слова своим гулким голосом Люмин.       Как, будучи сотворённой Чжунли, она может не испытывать этой благодарности? Люмин кажется, что это кристально ясные и закономерные чувства.       Чжунли, тем временем, так не считает.       Как Чжунли может не извиняться? Люмин была как точка посередине холста, полная возможностей превратиться в шедевр правильными мазками кисти. Как может Чжунли на жалеть, что оказался тем, кто держал кисть?       Творение и творец застыли в неловком объятии, не виноватые ни в чём, но приговорённые по всем статьям. Перфекционизм и завышенные ожидания редко заканчиваются чем-то , кроме неудовлетворения и разочарования в своих силах. Чжунли чувствует, как эта чуждая, но будто правильная мысль прочно заседает в его грудной клетке, когда Люмин успокаивает его и гладит рукой по спине. Причины сейчас не важны, когда они есть друг у друга, на краткий миг или вечность – роли не играет. Пальцы играют с волосами, утешительное бормотание наполняет комнату, и оба стараются справиться со странной ситуацией.       Автору встретить своё произведение? Крах и произвол, пучина саморефлексии и всплывание множества проблем гарантированы. Свою неидеальность и стремление к совершенству в абсолют возводят именно люди творческие, оттого так больно видеть воплощённые в жизнь ошибки, так тяжело отбиться от перфекционизма.       И каждому нужна поддержка, но не каждый готов её принять. Через возведённую стену самобичевания лезть долго и тяжело, но в конце концов...       ...быть может, вдвоём они смогут через неё перебраться.