Убийство в доме князя

Тяжелые капли дождя стучали в огромные окна второго этажа. Следователь по особо важным делам уголовной полиции Петербурга Штольман Яков Платонович с минуты на минуту ожидал визита на допрос высокородной свидетельницы по делу о похищенных ценностях графа Н. По обыкновению он взял небольшую паузу между посетителями для того, чтобы привести мысли в порядок. Штольман недовольно смотрел на дождь. Поздняя осень давала знать о себе. Город просто купался в дожде. Серые лужи, серые здания... Было тоскливо. "Серятина" - с грустной ироничной усмешкой подумал Яков Платонович и на мгновение прикрыл глаза. И хотя он никогда не завидовал чужому положению в обществе и богатству, красоте чужих жен, мудрости и благоразумию иных особ, счастью, которым, похоже, вообще никто не обладал, но все же, по природе своей, он маялся, находя отдушину лишь в работе. Находил ли Яков в ней полное удовлетворение? Конечно же нет. Жизнь Штольмана состояла из неутолимой жажды неуемной и неприкаянной души, смутной сердечной тревоги, заставлявшей его мечтать о несбыточном. Но не смотря на славу дамского угодника, Яков вовсе не годился в донжуаны. Вся его сосредоточенность на делах службы, потребность беспрестанно карабкаться по служебной лестнице, была лишь сублимацией проклятого отчаяния и одиночества. Желаемого счастья не было. В минуты таких искренних раздумий Штольман понимал, что неизменно остановился где-то на полдороги. Но как понять, куда же ты идешь, и где она, столь желаемая остановка?! Поневоле вспомнилась госпожа Нежинская. Роковая, черт ее возьми, женщина. Он и не знал, что может быть так слеп. Казалось бы, бурный, необременительный роман, плавно перетекший в многонедельную связь. Была ли Нина хоть в какой-то момент его, Штольмана, женщиной? Только его? Он полагал, что да, пока работа над делом "английской партии" не ткнула его носом в очевидное: страстная любовница предпочитала решать все сложные комбинации именно через постель. Нет, у Нины вряд ли одновременно было несколько любовников, но она не гнушалась ни кратковременными интрижками, ни многомесячными любовными связями для пользы общего дела. Узнав то, что, в общем то, несколько недель было у него под носом, Штольман сам, без объяснения причин, бросил Нину Аркадьевну. Предварительно, конечно, напился, как идиот, но не от трагедии потерянной любви, нет, скорее от очередного разочарования в людях. Объясняться с великосветской куртизанкой не было ни времени, ни желания. Он отправил фрейлине небольшое письмо, объявив, что не хочет больше встречаться, и на этом все. Чувство униженности подавляло, и Яков хотел как можно быстрее вычеркнуть этот эпизод из своей жизни. В пику Нежинской и, словно стремясь потешить задетое самолюбие, он решил немедленно закрутить ни к чему не обязывающую кратковременную связь... С какой-нибудь привлекательной взрослой дамой. Хотелось просто выплеснуть накопившееся желание. Так называемая "любовь", потребность глубоко чувствовать, долговременные отношения его давно не привлекали. Через десяток минут в кабинет главного следователя постучали. На допрос прибыла сама графиня Н. И если Яков сегодня подумал, что окончательно выкинул Нежинскую из сердца, и даже поймал себя на мысли, что начал забывать ее проделки, то сама фрейлина пока об этом не догадывалась. Ее забыть? Полноте! На то она и роковая женщина, чтобы никто не посмел забыть о ней. В это дождливое утро Нежинская сама неожиданно объявилась в коридоре департамента полиции. Машинистка, служащая в отделе стенографии, с интересом и некоторым страхом уставилась на посетительницу. Еще бы! Изысканно одетая дама была сердита и полна намерений немедленно объясниться со столь бесцеремонно бросившим ее любовником. Еще по пути сюда, сидя в экипаже, фрейлина мысленно повторяла аргументы, которые собиралась привести Штольману, намереваясь предстать перед ним решительной, но оскорбленной и вместе с тем безумно соблазнительной. Он не может бросить ее просто так! Якоб вернется! В это время дня ее полицейский обычно заканчивал допросы и выбирался в ресторан отобедать. Она составит ему сегодня компанию... Но любовник не объявлялся, и Нина начала ощутимо нервничать. Может быть, попросить дежурного проводить ее? Хотя нет, может Штольман еще не закончил допрос и будет ужасно недоволен тем, что его отвлекли?! Прошло полчаса и фрейлина решила передать Штольману записку, однако в последнюю минуту раздумала, решив сделать ему сюрприз. Нина увлеклась было наблюдением за происходящим за окном, как вдруг расслышала восхитительный голос Якоба, а следом громкий женский смех. Фрейлина испытала настоящий приступ ревности. Она бросилась вверх по лестнице. В дальнем конце коридора второго этажа стоял Штольман и оживленно разговаривал с какой-то дамой, очевидно провожая ее от дверей своего кабинета до лестницы. Нина с изумлением узнала в посетительнице вдовствующую графиню Н. и испытала настоящий шок. Несколько секунд она не могла двинуться с места, но потом увидела как Штольман целует женщине руку и ее захлестнула ярость, поднявшаяся как донная волна. Неужели он правда бросил ее и уже крутит амуры с другими?! - Яков Платонович! Какая неожиданность! Могли бы отправить хотя бы записку, чтобы я больше не надеялась на ваше внимание? Штольман с недоумением смотрел на взбесившуюся бывшую любовницу. Он же никогда не был для Нины Аркадьевны единственным, к чему тогда этот спектакль? - Вы хам и лжец, господин Штольман, вдобавок очень большой умелец скрывать свои шашни! Графиня Н. попятилась, а Яков Платонович просительно протянул Нине руку со словами: - Прошу вас, успокойтесь. - Это еще почему? Опасаетесь, что меня услышат?! Графиня Н. испуганно отошла на несколько шагов, сдержанно попрощалась и быстро ушла. - Нина Аркадьевна, что вы здесь делаете? - мягко, но твердо спросил Штольман. - Я надеялась, что вы мне обрадуетесь, Яков Платонович! - уязвленно бросила в ответ Нина. - Прошу вас, пройдемте ко мне в кабинет! - мягко попросил он фрейлину, желая расставить точки над i. - Или выйдем на улицу! Краем глаза Штольман увидел осторожно крадущуюся машинистку, служащую у директора департамента. Вместе с ней была ее наперстница и компаньонка по секретариату. - На улице?! В дождь? Да вы бредите, господин Штольман! Надеетесь усадить меня в экипаж и отправить восвояси? Оскорбленная вежливым и доброжелательным равнодушием любовника Нина резко обернулась к явно подслушивающим разговор дамам. - Как вы здесь? Неужели нравится смотреть на мучения посторонней женщины? Беспардонная машинистка тут же резко развернулась на каблуках и скрылась в недрах кабинета, а ее наперсница решила быстро спуститься на первый этаж. На мгновение Нина вдруг потеряла нить разговора. Она залюбовалась сдержанными и неторопливыми движениями Штольмана, его непроницаемым, на первый взгляд молодым лицом - возраст Якова могли выдать лишь виски с начинающейся проседью. Хорош! Фрейлина картинно всхлипнула и направилась к выходу, звонко стуча каблуками по плиточному полу. Проходя мимо свидетельницы конфликта, надевающей пальто в приемной, она презрительно бросила: - Любопытство кошку сгубило, голубушка! Фрейлина горделиво отправилась восвояси. Дорогой Якоб, похоже, окончательно дал ей отставку. Ну что ж, ему же будет хуже без самой роковой женщины на свете, и он еще не раз пожалеет о своем решении! Штольман раздраженно выдохнул вслед Нежинской и вернулся в свой кабинет, оставив дверь открытой. Скандал, устроенный Ниной, оказался полной неожиданностью. Он же ясно дал ей понять, что более не намерен встречаться?! Она же крутит романы со многими влиятельными людьми, Яков это знал точно. Почему же тогда Нина так оскорбилась, что чиновник сыскной полиции оставил ее? Невелика же потеря для блистательной фрейлины Ее Высочества! Сев за письменный стол и машинально погладив рукой зеленое сукно, Яков озадаченно оперся подбородком на руки. - Не помешал? - жизнерадостно спросил Уваков с порога, одарив коллегу удивленно-восхищенным взглядом. - Нет! - мрачно ответил Яков Платонович. - Из соседнего кабинета до меня донеслись нелестные выражения в ваш адрес. "Хам, лжец, дамский угодник." Хорошенький портрет! Но я не верю ни единому слову разочарованной женщины. Будьте уверены, найдется немало дам, готовых посочувствовать и утешить! - Думаете, мне это важно? - рассердился Штольман. - Давайте, рассказывайте, господин надворный советник! - И не надейтесь! - отрезал Штольман, стараясь не смотреть на развеселившегося еще больше коллегу. **** Прокурор петербургского окружного суда господин Томилин как раз завтракал, выбирая наиболее вкусные куски из тарелки для своего немецкого дога Турка, когда в его столовой вдруг возник посыльный князя Разумовского. - Андрей? Что там у тебя? - радушно спросил прокурор, подзывая посыльного к столу. - Ваше высокородие, беда у нас! Господин Томилин изменился в лице. У князя неприятности?! - Не томи! - нетерпеливо приказал посыльному прокурор. - Господина Аракса убили! - сделал страшные глаза Андрей и с поклоном передал господину Томилину письмо от князя Разумовского. "Уважаемый Владимир Александрович, с тревогой сообщаю, что ныне утром горничной был найден в своей комнате зверски убитым мой слуга Аракс, более известный как верный секретарь Аркадий Иванович (смуглый турок-полукровка, вы его не раз видели). К полиции я пока не обращался, прошу вас проконсультировать меня относительно дальнейшей линии поведения со следователями." Господин Томилин вздохнул, вытер губы и отложил салфетку. Он крикнул дворецкого: - Прохор, вели закладывать экипаж к дому князя Разумовского! Остатки биточков отдай Турку! Деликатные дела прокурор предпочитал решать сам, не вмешивая свидетелей. Немецкий дог, услыхав свое имя, азартно выдохнул, а посыльный, работающий на голодный желудок, проводил тоскливым взглядом тарелку в руках слуги. Ближе к полудню в кабинет Штольмана постучался дежурный. - Ваше Высокоблагородие! - Да? - вскинул голову Яков Платонович. - Докладываю: в доме его светлости князя Разумовского произошло зверское убийство! На куски порезали! Какому-то слуге отрезали голову.. - Это называется "обезглавили". - Какому-то слуге голову обезглавили! - старательно повторил дежурный. Штольман не стал придираться. Ехать нужно было срочно. - Пусть готовят дежурный экипаж. - Так на выезде все, ваше высокоблагородие. Дождь же! В пролетке никак нельзя. Остались только клячи. - Ну, хорошо! - согласился Штольман. Из приемной он крикнул зазевавшегося помощника. - Коробейников, не спите! Срочный вызов! Возьмите с собой фотоаппарат! - Слушаюсь, Яков Платонович! По немного обшарпанному экипажу полиции было сразу заметно, что штатный каретник поставил его на колеса слишком давно и чинил не очень усердно. Потертый, с плохо протертыми стеклами без занавесей, экипаж грохотал по булыжной мостовой. Давнишняя краска на дорожной карете облупилась. Спицы на огромных колесах через одну потрескались. Полицейским лошадям тоже пора было на покой. Но они были выученными, смирными, их не пугал ни шум улиц столицы, ни редкие выстрелы преступников или самих полицейских. В противоположность им городовой на козлах был совсем юным и неопытным. Напрягая худенькие плечи, он изо всех сил натягивал вожжи, чтобы избежать столкновения то с выступающими стенами домов, то с нерасторопными торговцами. Вслед ему летели проклятья. Меж тем парнишка совсем промок. Когда карета наконец доставила следователя Штольмана с его помощником Коробейниковым к широкой, красиво вымощенной улице, ведущей к самому сердцу Петербурга, щуплый городовой решил еще раз пустить кляч рысью. - А ну, разошлись! Сыскной отдел! Че встал как пень, пусти служебных! - горланил мальчишка-городовой. Прекрасные дворцы и особняки, окружавшие центр города, казалось, высокомерно взирают на передвигавшуюся с грохотом развалюху. В карете коробейников сильно ударился виском, а Штольман выругался. Специально, его, что ли, отправили в этом убожестве? Перед роскошным домом Разумовского, двухэтажный особняк которого украшала великолепная колоннада, а венчала балюстрада с фигурками полуодетых мраморных ангелочков, кучер запоздало притормозил. Въездные ворота были, к счастью, столь широки, что, даже сделав резкий, столь же неуклюжий поворот, карета, тем не менее, минуя столбы, благополучно въехала прямо на середину квадратного, ограниченного со всех сторон зданиями двора. Фыркнули измученные дорогой полицейские лошади, и экипаж наконец остановился. Глубокий вздох городового никто не услышал. Его руки, уставшие от напряжения, бессильно опустились. Конюхи в ливреях с вышитым гербом князя Разумовского, выбежавшие, как положено, навстречу прибывшим, изумленно посмотрели на обшарпанную карету. Право начать разговор они предоставили пожилому слуге, который возмущенно обратился к юноше, бросившему вожжи на колени. - С черного входа, господин... ммм... городовой. Просим только с черного. Штольман нетерпеливо постучал по стенке развалюхи, чтобы мальчишка не смел трогаться, и быстро вышел из экипажа. Коробейников поспешил за ним. - Уголовная полиция Петербурга, любезный. Доложите хозяину, что приехал главный следователь по особым делам, надворный советник Штольман! Пожалуй, не сами слова, а столь же высокомерный тон, которым они произносились, заставил лакея удивленно поднять брови, а после поклониться прибывшим. - Господин следователь, прошу следовать за мной. Они зашли в богато обставленный холл первого этажа. Коробейников изумленно осматривался. Статуи нагих античных богинь в бронзе, мраморный пол, красный ковер с толстым ворсом, огромная хрустальная люстра, панели из красного дерева, многочисленные пальмы. Все кричало о роскоши и высоком статусе хозяина особняка. Молодая горничная в безупречном форменном платье попросила полицейских пройти в кабинет его сиятельства. Князь Разумовский встретил сыскную полицию аккуратно одетым, выбритым и относительно безмятежным. Во всяком случае, Яков Платонович не уловил на лице хозяина особняка следов даже малейшего волнения. Штольман поздоровался, выжидательно смотря на собеседника. - Яков Платоонович! - любезно расплылся в улыбке хозяин особняка. - Мы же знакомы, помните Пятигорск? Сколько лет, сколько зим?! А у нас тут вот какая оказия вышла. Князь развел руками. - Ваше Сиятельство, не сочтите за дерзость, но где труп?! - нетерпеливо спросил Штольман. - Ну что же, господин следователь, узнаю железную хватку. Сразу к делу, понимаю. Тело моего несчастного слуги находится в его комнате, мы ничего не трогали. Я сам провожу вас. В скромно обставленной комнате, находящейся на цокольном этаже особняка, напоминающей одновременно секретарскую и келью монаха, на жесткой кушетке находился полуобнаженный труп смуглого мужчины. Турок - полукровка лежал, разинув рот в немом крике. Нет, жертву не обезглавили и не четвертовали, как было доложено изначально. Штольман нахмурился, изучая жертву преступления. В области сердца была явная ножевая рана, на шее же виднелся жутковатый порез, напоминающий улыбку. Несчастному перерезали горло. Вытекшая из перерезанного горла и раны в области сердца кровь пропитала всю некогда белоснежную постель. Коробейников отдуваясь, втащил в комнату громоздкий фотоаппарат, ошарашенно оглядел комнату, в которой было совершено убийство и начал готовиться к съемке. Штольман знал, что четкость фотоснимков будет оставлять желать лучшего, но десять лет назад и этого не было. Вместе с тем снимки отлично помогали в работе. Чуть позже Коробейникова в комнату зашел еще и доктор с помощником. - Яков Платонович, могу с уверенностью утверждать, что жертва была мертва уже после первого из нанесенных ему ножевых ранений! - заявил подоспевший судмедэксперт. Яков Платонович, не больше не трогая тело, цепким взглядом подмечал в комнате явные следы обыска. Подушки и матрас вспороты, ящики письменного стола выдвинуты, а бумаги свалены на пол. Очевидно, бумаги тоже перебирали, потому как аккуратно сложенные прежде листы валялись то здесь, то там. Сам его сиятельство в печальной растерянности сидел на специально принесенном для него диванчике. Не то чтобы Разумовский сильно горевал из-за убийства слуги, но Аракс был его секретарем, его доверенным лицом, теперь придется передавать дела кому-то другому. Да и сам факт столь дерзкого убийства у него дома! Что же здесь искали?! - Ваше сиятельство, как вы считаете, что преступникам могло понадобится в комнате убитого? - Не имею ни малейшего предположения. Аракс был не богат, все свободные средства он отправлял своей семье в Турции, и вел мой секретарь, как вы сами видите, довольно аскетичный образ жизни. К тому же, он давно начал недомогать и редко выходил из дома. Тут из коридора раздался знакомый женский голос. - Боже, какой ужас! Сколько здесь крови, Кирилл Владимирович! - сморщила свой тонкий носик... Нежинская. Женщина заглянула в комнату. Штольман мгновенно оценил обстановку. - Нина Аркадьевна, я же просил не спускаться, это зрелище не для дамы! - мягко пожурил ее Разумовский. Нина капризно и выжидательно подняла брови, и князь тут же переменился. - Ну ладно, ладно, вы можете побыть тут с нами! Штольман Яков Платонович, надворный советник, старший следователь по особо важным преступлениям! - быстро представил полицейского князь. Яков Платонович поклонился. - Мы знакомы! - пропела злорадно Нина. - В самом деле? - удивился князь. - Впрочем, мы тоже с господином Штольманом знакомы, он раскрыл одно дело, будучи командированным в Пятигорск. А я как раз поправлял там здоровье... Рука Разумовского, повелительно лежавшая на талии фрейлины, доверительно-шутливый тон между ними двоими, не оставляли сомнений в природе их связи. Какие это чувства вызвало у Якова? Никаких, разве что умеренную брезгливость. Как он мог быть столь недальновиден и связаться с этой женщиной? Штольман внимательно разглядывал разбросанные на столе и на полу бумаги. Огромное количество переписки. Особняком, в приоткрытой шкатулке он нашел еще письма. Они были написаны на иной, нежели другие письма, бумаге, той, которая так нравится дамам... или детям. С ангелочками, цветами и прочей чепухой. Рядом валялась голубая лента. Письма из дома?! Но письма были написаны по-русски и по-английски, круглым старательным подростковым почерком. Штольман мельком прочитал строчки из нескольких писем: "... действительно, Аркадий Иванович, глядя на звезды в осеннем небе, мы можем воображать совершенно разное: что спасаясь от Скорпиона, стремительный Орион догоняет Плеяд..." "... в минувшее воскресенье по-вашему совету мы с дядей осматривали Белую башню в Александровском саду. Хоть погода не располагала к пленэру, я смогла сделать несколько зарисовок..." Штольман посмотрел на подпись. "А. Миронова" Характерно, что на пачке писем обнаружились следы испачканных кровью пальцев. Отлично. Отпечаток убийцы им не помешает. - А. Миронова, вам известно, кто это такая?! - резко спросил следователь. В его голове мелькнула догадка. Нина заинтересованно посмотрела на князя, явно зная "кто это такая" и с удовольствием наблюдая недоумение Разумовского. - Вы позволите? - воскликнул Кирилл Владимирович, резво подымаясь с диванчика. - Конечно, извольте! - дал ему одно из писем Штольман. - Я полагаю... - князь задумался, жадно вчитываясь в строчки и хмурясь, - что это писала моя невеста! - Анна Викторовна Миронова? - сухо уточнил Штольман. - Ну да, вас это удивляет, господин следователь? Барышня из хорошей семьи, она находится сейчас на обучении в Елизаветинском институте, - нехотя признался Разумовский. Нина Аркадьевна рассмеялась, но осеклась под взглядом богатого любовника. - Как я помню, Анне Викторовне на данный момент едва исполнилось шестнадцать? И Вы успели посвататься?! - Анне Викторовне почти семнадцать и я, как вы говорите совершенно неделикатно, посватался к Мироновым еще пять лет назад, и мне был обещан брак по достижению барышней возраста зрелости. В этом споре сверлили друг друга глазами двое мужчин. Один, Штольман, запомнил лишь одинокого, крайне необычного ребенка. Он отстаивал право девочки беззаботно взрослеть и делать выбор без давления старших. Другой, Разумовский, видел в Анне далеко не ребенка, а вполне половозрелую молодую девушку, которой он дожидался довольно давно и уже почти дождался. И точно не какому-то следователю подвергать сомнению его моральное право на нее! После стольких-то лет! Пока князь и следователь смотрели друг на друга, Коробейников, довольно неуклюже оценив обстановку, воскликнул: - Ваше Сиятельство, но ведь у вас... у вас... он не смог продолжить свою дерзкую речь, лишь залился краской и беспомощно посмотрел на фрейлину. Князь рассмеялся над молодым идиотом, разряжая обстановку. - Господин... помощник следователя, ну что же вы как ребенок, ей-Богу, вам же не шестнадцать! Нежинская с Разумовским обменялись понимающими взглядами, а Коробейников стал пунцовым. - Антон Андреевич, делом займитесь! - рявкнул раздосадованный бестолковостью помощника Штольман. - Яков Платонович, я могу забрать письма Анны? Не думаете же вы в самом деле, что барышня выбралась из института и кровожадно убила моего слугу? - усмехнулся князь. Следователь отметил, какими жесткими и цепкими стали глаза Разумовского. Яков Платонович понимал, что наличие подобной переписки между секретарем и барышней стало для князя неприятным сюрпризом, и теперь Кирилл Владимирович очень хотел знать, что же было в этих письмах. Разумовский медлил. Не сообщать же следователю, что в последний раз он видел невесту несколько лет назад, переписываться Анна с женихом не желала, и избегала его всеми доступными способами! - Нет, письма отдать не могу. Во всяком случае, пока ведется следствие! - отрезал Штольман. - Ваше Сиятельство, на ваш взгляд, что могло связывать вашего слугу и барышню из института благородных девиц? Насколько я знаю, вся переписка из пансиона цензурируется. - Думаю они подружились, еще тогда, пять лет назад, во время нашей поездки на юг. Вы же помните, Аракс как собака везде ходил за юной Анной, приглядывал, учил ее всякому. Мне это казалось забавным и ни я, ни ее мать, Мария Тимофеевна, не вмешивались. У моего слуги осталась в Турции семья, он очень скучал и, как видно, привязался здесь к барышне. Думаю, их связывали чисто дружеские отношения. - Похоже, это действительно так, - кивнул Штольман, заворачивая письма девочки в чистую газету и убирая в саквояж. Он ознакомится с ними позже, в кабинете. На душе было погано. Неужели Анна Викторовна осиротела? Иначе почему бы вдруг мать отпустила ее от себя? Насколько Яков Платонович помнил, госпожа Миронова была той еще наседкой. Анна Миронова. Это имя отозвалось в его душе каким-то сильным стыдом, сожалением и мучительным раскаянием. Влюбленная девочка с огромными голубыми глазами. Он сделал тогда все, что смог, но все равно чувство вины преследовало его. Что же стало с барышней? Институт - довольно престижное заведение, кто же тогда платит за обучение?! Неужели сам князь? Штольман мысленно отмахнулся от внезапных воспоминаний, предпочитая вернуться к делу. - Я желаю, господин Штольман, чтобы вы нашли убийцу или убийц моего слуги как можно быстрее. Так сказать, "по горячим следам"! - надменно сказал князь, закрывая разговор о личном. - Полиция Петербурга сделает все возможное, чтобы исполнить желание вашего сиятельства! - сухо сказал главный следователь. Нина подумала, что Штольман вовсе не кривит душой. Под его руководством следственный отдел действовал решительно, быстро, продуманно, просто блестяще. Она уже скучала по этому мужчине. Что князь? Темпераментней ее Якоба не было никого. Уже в полицейском участке Яков Платонович сначала быстро заполнил положенные бумаги, а потом взялся за письма девочки. Вполне возможно, что смышленая Анна Викторовна может что-то знать о делах своего знакомого и возможных мотивах убийства. Переписка начиналась в 1883 году и продолжалась по настоящее время. Как Штольман ни старался, он не увидел в письмах никакого двойного содержания. Девочка общалась со слугой князя Разумовского на весьма разнообразные темы, было очевидно, что оба они, несмотря на разницу в возрасте, были весьма разносторонне развитыми личностями. Они общались о литературе, господин Аракс советовал ей интересные книги для чтения, спорили об окружающем мире, философствовали. Читая переписку, Штольмана не покидало ощущение, что он засунул нос в очень личную историю. Но не смотря на неудачу в поисках, Яков Платонович остался убежден, что убийцу в письмах что-то интересовало, иначе зачем столь усердно перебирать их? А перебирались послания девочки подробно, на многих первых страницах остались следы рук или просто размазанная грязь. Почему именно первые страницы? Что на них такого? Дата? Штольман еще раз пересмотрел письма и не нашел ни одного выпавшего. Анна Викторовна писала своему другу регулярно и ни одно письмо убийцами не было изъято... скорее всего. В любом случае, в Екатерининский институт придется нанести визит. Для начала только к директрисе. Чиновницу следует расспросить о воспитаннице Мироновой не привлекая внимания девочки и только потом, когда следствие будет располагать белее подробной информацией, просить об аудиенции с самой барышней. - Антон Андреевич, завтра с утра едем с вами сначала в прозекторскую к доктору, а потом в институт благородных девиц! - бросил Штольман, собираясь на сегодня закончить дела службы и отдохнуть. Вечерело. Он планировал заехать сначала в трактир, чтобы наконец отобедать, а затем уже к себе на квартиру. Одеваясь, Штольман заметил, что помощник стушевался. - Что не так? - резко спросил следователь. - Все хорошо, Яков Платонович! Просто я вдруг подумал, какие они там все хорошенькие! - мечтательно сказал Антон Андреевич. - Трупы в прозекторской? - недобро усмехнулся Штольман, прекрасно понимая, кого Антон Андреевич имел ввиду. - Барышни! - улыбнулся Коробейников и выдохнул. Он не заметил сердитости начальника. "Дурень молодой" Яков Платонович покачал головой и вышел за дверь. Конечно, он помнил ее, Аню. Тогда она была еще девочкой лет одиннадцати-двенадцати и вовсе не знала, что меньше через год окажется в институте благородных девиц. Какими барышни выпускаются оттуда? Добродетельными набожными тепличными растениями, хорошими женами и матерями. Он же помнил девочку-сорванца, ужасно умную, но, в той же степени, сердитую. Аня злилась на несправедливую жизнь. На отца, рано покинувшего ее, на мать, которая нашла себе богатого жениха, на веселого дядю, прожигающего жизнь. Он помнил короткую кудрявую стрижку до плеч и маменьку Марию Тимофеевну, со слезами рассказывающую спутнице Якова историю о том, как несносная дочь самовольно отрезала длиннющие локоны перед поездкой на воды... А еще этой девочке очень к лицу были и короткая стрижка, и загар, едва тронувший нежное личико, и даже бунтарский дух. Не к лицу была только обида, что он, Штольман, невольно ей нанес. Яков сморщился. А каков будущий отчим...?! Что же вы, Кирилл Владимирович, оставили мать и переключились на дочь? Или таков был изначальный план? Хотелось бы знать, как вам это удалось!... *** Почему мы совершаем поступки, за которые нам потом стыдно? Кто знает? Яков догадывался, что такие поступки, рано или поздно, совершает каждый человек. Кто-то "вляпывается" достаточно редко, кто-то с избытком. Бывает, ты пытаешься оправдать свое поведение, а бывает, даже не пытаешься, только все думаешь, что же на тебя нашло. Вроде, все знал, не мальчик уже был, все понимал, но взял и сделал то, что сам от себя не ожидал. Как затмение нашло. И эта девочка, которая на протяжении нескольких недель называла его самыми лестными эпитетами и не сводила сияющих глаз, на прощание обожгла такой лютой ненавистью и смертельной обидой, что игла ее разочарования, казалось, прожгла его насквозь. И поделом ему. В ту же секунду невольного провокатора девичьей истерики начали мучить и стыд, и раскаяние. Яков был из породы тех совестливых людей, в которых чувство вины может жить годами. Рана эта, которую фактически он сам себе нанёс, заживала трудно. Он совершил нехороший поступок в отношении близкого человека. Когда, в первую очередь, ей, Анне, причинил боль. А заодно и себе. *** 1882 год. Взрослых рядом не было. Сидя в поезде, заплаканная 12-летняя Аня безрассудно чиркала карандашом обивку кожаного дивана. Она выбрала укромное место. Горе девочки было безгранично, и акт небольшого вандализма хоть немного успокаивал ее раненую душу. Штрих за штрихом... Никто и не увидит этой пакости. Неожиданно рука сама вывела: "Яков". Девочка прочитала, вытерла слезы и тут же злорадно дописала: "-дурак". И все. Ее месть была окончена. Да останется эта надпись вовеки веков! Больше девочка о злосчастном следователе не вспоминала, а взрослые были столь деликатны, что не напоминали. Время развело их на долгих, а может быть, и не долгих, а достаточно стремительных пять лет, пока барышне вновь не понадобилась помощь своего рыцаря.