Пролог. Расклад для самоубийц

*****

Квартира Элис всегда была другим миром. Зашторенные окна, плотные ковры, поглощающие звук, и вечный запах пчелиного воска, смешанный с ароматом дорогих сигарет и старой бумаги. Белла переступила порог, и привычная тяжесть опустилась на плечи — не столько от атмосферы, сколько от того, зачем она пришла. Она не верила в карты. Но верила в Элис, в ее странную, щемящую прозорливость, которая больше походила на обостренное восприятие боли других людей. Элис сидела на диване, закутанная в палантин. Ее темные волосы были собраны в беспорядочный узел, а глаза, большие и яркие, казалось, видели не столько комнату, сколько скрытую за реальностью подкладку. — Присядь, — сказала она голосом, в котором не было приветствия. Была констатация. Она уже знала, что Белла не пришла просто так. Белла сбросила с мокрых плеч осеннее пальто и опустилась в кресло напротив. Ее пальцы сами нашли в кармане пачку сигарет, но она не стала их доставать. Руки слегка дрожали — отзвук вечерней дозы бурбона, которой она пыталась заглушить то, что заглушить было невозможно. — Мне нужно… я не знаю, что мне нужно, — честно выдохнула Белла. Голос звучал хрипло, чужо. — Знаешь, — парировала Элис. Она потянулась к низкому столику, где на черном шелке лежала колода карт Таро. Карты были не новы, углы стерты от частых прикосновений. — Ты хочешь, чтобы кто-то сказал тебе, что ты сделала правильный выбор. Что иначе нельзя было поступить. Но ты не найдешь этого здесь. Здесь найдешь только то, что есть. — А что есть? — В голосе Беллы прозвучал вызов. Слабая искра того упрямства, что держало ее на плаву все эти месяцы. — Посмотрим. Элис протянула колоду. Белла взяла ее. Карты были прохладными и тяжелыми. Она перетасовала их, не глядя, думая не о вопросе, а о звуке. О том глухом, влажном хлопке, который издает тело, падая на деревянный пол. О том, как тихо стало после выстрела в стенах «Полуночника». Тише, чем когда-либо. Она думала о липкости. Липкой крови на полу, которую потом пришлось отскребать. Липкой тине на руках, когда она толкала темный сверток в черную воду озера. Эта липкость не сходила. Она была повсюду — на коже, под ногтями, в горле. — Выложи три, — тихо сказала Элис. Белла положила первую карту на шелк. Десятка Мечей. На карте лежал мужчина под красным платком, десять длинных клинков торчали из его спины. Небо на карте было черным, но на горизонте виднелась тонкая полоса рассвета. Бессмысленная полоса. После такого конца никакой рассвет уже не имеет значения. Элис молча посмотрела на карту, потом на Беллу. — Прошлое. Конец. Не просто чей-то. Конец, в котором ты участвовала. Активно. Ты не убегала. Ты осталась и приняла удар. Или нанесла его. Это карта предательства, но предательства, за которым стоит какая-то своя, кривая правда. Убийство долга. Убийство отчаяния. Белла не моргнула. Она смотрела на клинки. Их было десять. Слишком много для одного человека. Перебор. Но она вспомнила долги своего брата — Элиота, накрученные проценты, угрозы, которые он получал и которые однажды пришли к ней. Вспомнила его глаза в ту последнюю секунду — не страх, а стыд и облегчение. Она сделала это одним выстрелом. Но в душе это чувствовалось как десять. Как двадцать. — Выкладывай дальше, — сказала Элис, и в ее голосе не было осуждения. Было понимание, которое пугало больше, чем критика. Вторая карта легла рядом. Отшельник. Старик в сером плаще, с посохом и фонарем, стоял один на вершине снежной горы. Он смотрел не вниз, не на мир, а куда-то внутрь себя. Свет фонаря был маленьким, но очень ярким в окружающей тьме. — Настоящее, — прошептала Элис, наклонившись ближе. — Одиночество. Но не то, когда тебя бросили. А то, которое ты выбрала сама. Добровольная изоляция. Ты заперлась в своей башне из вины и страха. И светишь этим фонарем… кому? Себе? Или ждешь, что кто-то другой увидит этот свет вдалеке и придет? Она помолчала, ее пальцы провели по карте. — Есть еще кто-то. Рядом. Не здесь, в этой комнате, а… в твоей жизни. Вернее, на ее краю. Он тоже Отшельник. Очень старый. И очень уставший. Он несет свой фонарь так долго, что забыл, зачем он его зажег. Он… холодный. Не эмоциями, а самой своей сутью. Как камень, пролежавший век подо льдом. Он преподает что-то, какой-то наставник, учитель. Или лечит. Но сам он… болен. Болен одиночеством. И он ищет того, кто не испугается этого холода. Кто увидит в его фонаре не странность, а… возможность. Белла слушала, и по спине пробежали мурашки. В описание вписывалось с десяток случайных знакомых, но сердце почему-то сжалось. В баре «Полуночник» мелькало много лиц. Одиночных. Замкнутых. Но ни одно не всплывало с такой четкостью. — И что? Мы встретимся? — Спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы уже встретились. Или вот-вот встретитесь. Возможно в твоем полуночнике. Вы узнаете друг друга. Не с первого взгляда. Но со второго. По глазам. В них будет одно и то же. — Что? — Боль, — просто сказала Элис. — И решимость ее больше не чувствовать. Любой ценой. Третья карта. Белла вытянула ее почти не глядя. Влюбленные. Мужчина и женщина, обнаженные и прекрасные, стояли в раю. Над ними — сияющий ангел. За ними — дерево со змеей. Выбор. Всегда выбор. Элис замерла. Потом медленно выдохнула. — Будущее. Выбор. Самый важный в твоей жизни. Он будет связан с тем холодным Отшельником. И это… это будет не романтика из журналов. Это будет что-то тяжелое. Темное. Опасное. Это будет страсть, которая не согревает, а обжигает. Которая заставит тебя усомниться во всем, во что ты верила. Тебе предложат что-то… неестественное. Вечное. Но плата за вечность — это ты сама. Твоя человечность. Твоя душа, возможно. И карта говорит… ты примешь это. Потому что альтернатива — остаться с этим, — она ткнула пальцем в Десятку Мечей, — навсегда. Ты выберешь новый вид боли вместо старого. Белла смотрела на карту. На двух фигур. Они казались такими свободными. Но их окружали незримые силы: ангел, змей, огонь знания. — Это плохой конец? — Спросила она. — Это не конец вовсе, — поправила Элис. — Это превращение. Смерть того, кем ты была. Рождение чего-то другого. И… — Она вдруг перевернула следующую карту из колоды. Смерть. Скелет в черных доспехах на белом коне. — Вот она. Не физическая. Метафизическая. Разрыв. Необратимое изменение. Красивое в своем ужасе и ужасное в своей красоте. Будь осторожна, Белла. Он придет под маской спасения. Или любви. А принесет… другую жизнь. Жизнь, о которой живые не мечтают. Она собрала карты одним движением, словно обрывая сеанс. Видно было, что это ее утомило. — Все. Больше я ничего не вижу. И не хочу видеть. Я устала, Беллз. Энергия тратится, видишь ли… Белла медленно поднялась. В ушах стучало. Выбор. Превращение. Холодный Отшельник. Место, где продают забвение. Это же про «Полуночник». Про ее бар. Значит, он придет туда. — Спасибо, Элис, — сказала она механически. — Не благодари, — Элис отвернулась к окну, кутая себя в палантин. — Просто… когда увидишь его. Когда поймешь, что это он. Вспомни про выбор. И вспомни, что у мертвых, какими вы можете стать, уже нет выбора. А у тебя — пока еще есть. Белла вышла на улицу. Поздний чикагский вечер встретил ее влажным холодом, воем сирен где-то вдалеке и неоновым светом вывесок, отражающимся в мокром асфальте. Она закурила, делая глубокую, обжигающую затяжку. Дым смешался с паром от дыхания. Дорога к «Полуночнику» всегда была одним и тем же ритуалом. Белла шла по тротуару, где свет от фонарей ложился неровными жёлтыми пятнами, оставляя между ними провалы глубокой, почти осязаемой темноты. Она курила, и сигарета была якорем, единственной горячей точкой в пронизывающе холодном вечере. Слова Элис крутились в голове, нестройным, навязчивым хором. «Холодный Отшельник». «Выбор». «Превращение». Она не верила в мистику. Верила в последствия. В пулю, вылетающую из ствола. В звон разбитой бутылки. В долги, которые не исчезают, а только переходят по наследству. Карты были просто еще одним отражением той ямы, в которой она оказалась. Но отражением, которое почему-то не пугало, а манило. Словно на дне той ямы, за всеми тенями, горел тот самый одинокий фонарь. «Полуночник» был не гламурным коктейль-баром, а заведением для тех, кто не хотел или не мог идти домой. Длинная дубовая стойка, потертая кожа на стульях, тусклое освещение, едва освещавшее столы в глубине. В воздухе висела устойчивая смесь запахов: старого пива, дорогого табака, дешевого одеколона и подгоревшего кофе. Для Беллы этот запах стал роднее домашнего. Билли, второй бармен, пожилой темнокожий с лицом, иссеченным морщинами как картой жизненных бурь, кивнул ей, когда она прошла за стойку. — Вечер тяжелый, — буркнул он, полируя бокал. — Одинокие души, как черви после дождя. На левой стороне сидит мистер Хендерсон, уже плакал в свой виски про потерянную собаку. У дальнего столика дама в лиловом — ждет того, кто не придет, уже третий час. Будь готова. Белла кивнула, сбросила пальто в подсобке и накинула черный рабочий фартук. Ее руки автоматически потянулись к бутылкам, проверяя уровни, расставляя бокалы. Движения были отточены до мелочей. Здесь, за этой стойкой, она была не Изабеллой Свон, а просто Белл. Слушательницей. Той, кто наливает, но не осуждает. Той, у кого под стойкой, в специально сделанной нише, лежал завернутый в барную салфетку револьвер ее отца, Чарли. Тяжелый, сбитый с прицела, но смертоносный. Мысли о Чарли, как всегда, принесли с собой тяжелый, виноватый ком в горле. Он был где-то далеко, в Форксе, все еще носил форму и верил в простые понятия о добре и зле. Он не знал, что случилось с Элиотом. Думал, что сын сбежал от долгов, бросив сестру. Чарли и сам когда-то сбежал — от воспоминаний, от жены, от слишком тесных стен маленького городка. Он когда-то, очень давно, упоминал друга, доктора, который помог ему в трудную минуту после ухода матери. Говорил о нем с редким уважением, почти благоговением: «Умнейший человек, Белла. И добрейшей души. Карлайл Каллен. Жаль, он уехал». И все. Больше она не спрашивала. Теперь эта обрывочная память всплыла почему-то с новой силой. Друг отца. Доктор. Доброта. Это не вязалось с миром, в котором она теперь жила.» Вечер тек медленно, как густой сироп. Она наливала бурбон, водку, джин. Слушала сломанные монологи. Улыбалась беззубыми улыбками старикам. Ее собственные мысли были в сотне миль отсюда, на дне озера, где вода была чёрной и холодной. Именно поэтому она почти не заметила его, когда он вошел. Не было звона колокольчика над дверью — его сняли давно. Не было порыва ветра. Он просто возник, словно вышел из самой тени у входа. Высокий, очень прямой, в хорошо скроенном пальто цвета хаки, с шарфом, небрежно обмотанным вокруг шеи. Свет в баре был тусклым, но Белла, привыкшая различать оттенки настроения в полумраке, заметила необычную бледность его кожи. Не болезненную, а… матовую, как у классической мраморной статуи. Его волосы, цвет спелой пшеницы, были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб. Он не огляделся с недоумением или интересом новичка. Он осмотрел зал одним медленным, всеохватным взглядом, который, Белле показалось, задержался на ней на доли секунды дольше, чем на остальных. Взгляд был не наглым, а оценивающим. Спокойным. И глубоко, до самого дна, усталым. Он выбрал стул у дальнего конца стойки, как раз на границе света и тени, снял пальто и аккуратно повесил его на спинку. Под ним был твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях. Он не выглядел ни богачом, ни бедняком. Он выглядел… вне категорий. Вне времени. Билли бросил на него взгляд и едва заметно хмыкнул — его оценка «не наш клиент». Но Беллу что-то кольнуло внутри. Холодный Отшельник. Фонарь. Она почувствовала, как ладони под фартуком стали влажными. Он ждал, сложив длинные пальцы на полированной столешнице. Не доставал сигареты, не нервно постукивал, не смотрел на часы. Просто ждал. Это была её очередь подойти. Она откашлялась, смахнула несуществующую пылинку с фартука и двинулась к нему вдоль стойки. Каждый шаг отдавался в висках гулким стуком. Глупость. Просто ещё один уставший человек. — Что для вас? — Спросила она, и ее голос прозвучал нормально, лишь чуть хриплее обычного. Он поднял на нее глаза и все остановилось. Глаза. Элис говорила про глаза. У него они были цвета… Белла не могла определить сразу. Не золотые, не желтые. Скорее, цвет старого меда, теплого коньяка, но с какой-то внутренней, холодной глубиной. В них отражался свет от лампы над стойкой, но не казалось, что он исходит извне. Скорее, этот свет был где-то далеко внутри, за множеством прозрачных, но невероятно прочных слоев. В них была та самая усталость, о которой говорила Элис. Усталость не от бессонной ночи, а от слишком долгого пути. — Виски, — сказал он. Голос был бархатным, низким, с едва уловимым акцентом, который она не смогла определить. Он звучал негромко, но перекрыл фоновый гул джаза из радиолы. — «Гленфиддик», если есть. На льду. Один кубик. Она кивнула, отвернулась, чувствуя, как этот взгляд будто физически прилип к ее спине. Ее руки, обычно такие уверенные, слегка дрогнули, когда она брала бутылку с верхней полки. Он заметил. Она знала, что заметил. Она почувствовала это кожей спины. Поставив перед ним бокал с одним идеальным кубиком льда, на который она налила янтарную жидкость, она снова встретилась с ним глазами. — Что-то еще? — Не сейчас, спасибо, — он слегка кивнул, взял бокал, но не сделал ни глотка. Просто смотрел на нее. Не как мужчина на привлекательную женщину. А как… ученый на интересный, сложный феномен. — Вы работаете здесь давно? Вопрос был обыденным, но прозвучал не как попытка завязать пустой разговор. — Достаточно, — ответила она, взяв тряпку и начав вытирать стойку рядом. Защитный маневр. — А вы в этих краях впервые? — Нет, — сказал он просто. — Но в этом заведении — да. Я предпочитаю тишину. — Здесь ее не всегда найдешь, — она кивнула в сторону плачущего мистера Хендерсона. — Внешняя тишина и внутренняя — разные вещи, — произнес он задумчиво, и его взгляд скользнул по ее лицу, по ее рукам, сжимавшим тряпку. Он видел. Видел все. Шрамы на ее душе, как старые швы. Грязь под ее ногтями, которую не отмыть. Белле стало не по себе. И в то же время… странно спокойно. Так бывает, когда понимаешь, что скрываться бессмысленно. — Вы философ? — Спросила она, стараясь, чтобы прозвучало легче. — Преподаватель, — ответил он. — Медицины. В университете. — Доктор, значит. — Да. В этом слове, в его интонации, была целая вселенная. Не та напыщенность, с которой некоторые представлялись «докторами наук», а тихое, уверенное признание факта, который стал его сутью. Доктор. Лекарь. Тот, кто видит боль и пытается её унять. — «Друг отца. Доктор. Карлайл Каллен…» — Мысль ударила, как молния. Невозможно. Совпадение. Чикаго велик. — У вас… знакомый вид, — выпалила она прежде, чем успела подумать. Его брови чуть приподнялись. Во взгляде промелькнул не интерес, а что-то иное. Осторожность? Признание? — Вполне возможно. Я живу в этом городе долгое время. Меня зовут Карлайл. Карлайл Каллен. Мир сузился до точки света над стойкой, до его лица, до звука его имени. Карты. Элис. Холодный Отшельник. Друг Чарли. Все сошлось в одной точке, в этом человеке, сидящем перед ней и смотрящем на нее с непроницаемым пониманием. Она не знала, что сказать. «Я дочь Чарли Свона»? «Вы знали моего отца, когда я была в пеленках»? «Карты сказали, что вы придете»? Вместо этого она произнесла: — Белла. — Белла, — повторил он, и ее имя в его устах зазвучало как-то по-новому, как старинная мелодия, сыгранная на забытом инструменте. Он наконец сделал небольшой глоток виски, и его лицо, казалось, не изменилось, но она поймала едва уловимую гримасу — не отвращения к напитку, а чего-то другого. Как будто вкус был лишь бледным напоминанием о чем-то ином, более остром. — Я знал одного человека по фамилии Свон, — тихо сказал Карлайл, ставя бокал. — Очень хорошего человека. Из Форкса. И все. Он не спрашивал, не делал выводов. Просто констатировал. И ждал ее реакции. Белла почувствовала, как под фартуком ее сердце колотится, пытаясь вырваться из грудной клетки. Не со страху. С предчувствия. Оно билось так, будто уже знало, что этот человек, этот холодный, спокойный доктор с глазами цвета старого золота, станет для нее и спасением, и гибелью. И тем единственным, кто увидит всю ее липкую, окровавленную правду — и не отвернется. Она глубоко вдохнула запах бара: виски, табака, отчаяния, и свой собственный, горький от бурбона и страха. Она посмотрела в его глаза, в эту спокойную, вечную глубину. — Это мой отец, — сказала она. И это было началом конца. Или началом всего.