Эпизод 13. Айсман и Холтофф. Часть 2: Как дружить с Штирлицем

Айсман думал, что, прослужив оперативником гестапо столько лет, он вовсе разучился удивляться. Жизнь была штукой сложной и жестокой. Она отняла у Айсмана один глаз, а он у неё — сотни галлонов пролитой крови. И научился глядеть на это сквозь пальцы — слепой стороной. Однако у жизни было ещё кое-что, что она могла подкинуть Айсману, чтобы потихоньку сводить его с ума. Жизнь подкинула ему Штирлица. На первый взгляд, Штирлиц был безукоризненным. Айсман думал так ровно до того момента, когда они остались однажды вдвоём наедине в кабинете. Там Айсман впервые услышал русский мат и был представлен информатору, который что-то бессвязно бормотал о слонах и цветочных горшках. А когда он, крайне озадаченный, поинтересовался у Штирлица, не является ли он русским шпионом, Штирлиц ловко выкрутился, всё отрицая (На самом деле никаким шпионом Штирлиц и вправду не был. Всего лишь скромным, но гордым советским разведчиком). В следующий раз, когда Айсман задержался в кабинете Штирлица, в окне показалось дуло. Штирлиц же, покосившись на него, пробормотал: «Дует же, нет?» — попросту закрыл окно, и дуло пропало. Выйдя из кабинета в коридор, Айсман тут же высунулся в ближайшее окно и не увидел никого, кто мог бы сунуть дуло в кабинет Штирлица на пятом этаже. Периодически у Штирлица водились и приятные странности: то улыбчивые иностранные разведчицы, то иные загадочные женщины с блестящими глазами, то бутылки водки — по ощущениям, они никогда не заканчивались, хотя со временем выпивать у Штирлица стала вся рейхсканцелярия. Так что от природы мудрый Айсман, поразмыслив какое-то время, решил всё-таки, что лучше бы со Штирлицем оставаться приятелями. Тем более доносы, которые он составил на него в первые пару дней, магическим образом исчезали, а потом Айсман обнаруживал, что в них завёрнута вобла, которую Штирлиц подавал к своей водке в качестве закуски. Очевидно, безукоризненность Штирлица находилась на слишком недосягаемом для Айсмана уровне, чтобы враждовать с ним. А вот оставаться друзьями со Штирлицем было очень просто и приятно. Однако Мюллер, конечно, был иного мнения. Мюллеру, как бы он ни усмехался благодушно, вечно хотелось со Штирлицем рассориться — так крепко, чтобы запереть его в подвалах гестапо, а лучше расстрелять. И в свою святую миссию он не стеснялся вовлекать подчинённых. — Покопайте на Штирлица, — велел он Айсману и Холтоффу. Последний, конечно, сразу же верноподданнически приосанился. Айсман только рассеянно покивал. Нарыть на Штирлица можно было столько, что полученная гора вершиной своей соревновалась бы с Монбланом. Однако под этой горой Штирлиц бы и похоронил бедолагу, который попытался бы вывести его на чистую воду. Совершенно невозмутимо и оказавшись кругом правым, естественно. Поэтому Айсман, конечно, исполнял приказ Мюллера, но неторопливо и не очень-то охотно. Мюллер может разве что в должности понизить и зарплату порезать. Ну может отправить служить куда-нибудь в местечко похуже главного управления. А вот Штирлиц мог дать смачного пинка — и поди потом докажи, что это не ты сам упал ненароком с лестницы, превратив всю филейную часть в отбивную. И это ещё в самом благоприятном — и, главное, самом предсказуемом — случае. Холтоффу с его рвением повезло меньше. Он явился к Айсману в совершенно плачевном состоянии. У него, обычно собранного и аккуратного, нервно бегали глаза и подрагивали руки, на щеках играли желваки. Зайдя в кабинет, он тщательно запер за собой и только после этого выдохнул чуть спокойнее. — Выглядишь, будто тебя отчитал сам фюрер, — прокомментировал его внешний вид Айсман. Холтофф что-то фыркнул, а затем сквозь зубы просипел: — Штирлиц… Подойдя к столу Айсмана, он взял графин с водой и опустошил его в один присест, разлив часть и намочив мятую форму, которая выглядела так, будто он в ней и спал эту ночь. Айсман глядел на него со смесью сочувствия и лёгкого укора, мол, «сам виноват, что в это полез». Когда Холтофф судорожно выдохнул и рухнул на стул для посетителей, Айсман поинтересовался: — Ты всё-таки решил съездить к нему домой? Вместо выдоха Холтофф исторг продолжительное «бляяяяяя». Айсман знал это слово лишь от Штирлица и вздохнул ещё печальнее. — Рассказал Мюллеру? — Расскажешь ему… о таком, — Холтофф вздрогнул и вытер всё ещё мокрое лицо руками. — Как ты с ним… как ты вообще выносишь Штирлица? — Я всего лишь не лезу в личную жизнь Отто, — заметил Айсман. — А коллега он хороший, — он снова смерил Холтоффа взглядом и осторожно предложил: — Может, хотя бы мне расскажешь? Зная Штирлица… одному выносить его действительно сложно. Холтофф поднял на Айсмана злые покрасневшие глаза, но в следующую секунду в нём словно бы что-то надломилось, и он снова закрыл лицо руками. Айсману Холтофф рассказал куда больше, чем Мюллеру. — Это пиздец, — только и мог подытожить он, без сил развалившись на стуле, скрипнувшим под ним. — А знаешь, что самое ужасное? Что какая-то крохотная, микроскопическая часть меня была совсем не против. Что ей это понравилось. И… и мне ещё сильнее хочется вскрыться, чтобы эта мелочь сраная сдохла со мной, — он скрипнул зубами и безотчётно потёр запястья, которые словно бы помнили, как в них впивалась до пошлости обыденная бельевая верёвка, которой его умудрился обездвижить Штирлиц. — Послушай, Вилли, — тон Айсмана был в меру жёстким, но понимающим. — Когда это за последние лет этак пять в твоей жизни было хоть что-то, что хотя бы отдалённо не напоминало пиздец? — Такого пиздеца, как со Штирлицем — ни в жизнь, — провыл Холтофф, всё же постепенно успокаиваясь. — А ты думаешь, Штирлицу легко с его собственным пиздецом? — философски заметил Айсман. — Возьми себя в руки и возвращайся к работе. Если будет необходимость, я всегда готов… Договорить ему не дали, потому что запертая дверь с грохотом распахнулась настежь. На пороге стоял Штирлиц. Холтофф, уже почти пришедший в себя, едва ли не свалился со стула. Айсман лишь немного нахмурился. Вид у Штирлица был угрожающий: глаза метали молнии, ноздри воинственно раздувались, губы были искривлены жестокостью. И, помимо всего прочего, он держал в руках топор. — Порублю! — замогильным голосом провозгласил он. Холтофф внезапно пискнул очень высоко, попытавшись вместе со стулом отползти в угол, а лучше — в направлении окна. Выброситься с пятого этажа, по его представлению, было безопаснее, чем оставаться в одной комнате со Штирлицем. Айсман же повёл себя куда рассудительнее и полез в ящик стола. Вытащил оттуда горсть монет и протянул одну Штирлицу. — Держите, Отто, — когда Штирлиц выразительно глянул на Холтоффа, Айсман вздохнул и добавил вторую монету. — Да, и за него тоже. — Спасибо. Продуктивного вам рабочего дня, господа, — в миг растеряв всю грозную ауру, тут же вежливо ответил Штирлиц. Выходя, он, обернувшись, поинтересовался: — Сегодня прохладно как-то, нет? Вы бы окошко прикрыли, а то Холтофф вон уже нездорово выглядит. Не разболелся бы. Когда за Штирлицем захлопнулась дверь — всё ещё наверняка накрепко запертая, — означенный Холтофф громко сглотнул. — Что. Это. Блять. Было? — выдыхая по слову, спросил он у Айсмана. — Нахера ему топор? Какие к чёрту деньги ты ему дал? — Он же попросил скинуться по рублю, — объяснил Айсман. — Тебе на заметку: всегда держи у себя советские рубли на случай, если зайдёт Штирлиц. — Это же просто наглость! Он пользуется валютой нашего врага, и его совершенно не парит, насколько подозрительно это выглядит! — Ты же слышал. Он заходил, чтобы побеспокоиться о твоём здоровье, — напомнил Айсман. — Так что, можно сказать, он святой человек. И ничего ты не докажешь. — А топор? — Мне-то откуда знать про топор? Иди Штирлица спроси, если тебе интересно. Спрашивать Штирлица Холтофф, конечно же, не стал.