Крепость из подушек

— Замёрзла, девочка моя? — шуршит твоё белоснежное и пушистое облако-одеяло. Изломы ткани на трещины похожи — крепость твоя сыпется, мнётся под чужим весом. Это Нагумо льнёт котом тебе со спины. Поцелуем метится в затылок, крепит намерения свои побеспокоить твой покой уже поцелуем за ушком. Трепещет чернь ресниц его в благоговении — Нагумо Йоичи рядом с тобой дар речи теряет. Верёвками тугими обвила сердце его тоска за день по тебе, но вот она ты, тут, прячешься от треска зимних суровых морозов. Закат в окне алеет полоской на западе, теряется среди домов солнечный диск — примета такая есть, что чем краснее закат, тем день будет следующий холоднее. Морозы ты всем сердцем не любила. Пробирают они тебя насквозь, кости целуют, инеем покрывают, царапают бёдра и кисти рук до красноты болючей. — Замёрзла! — жалобно выдаёшь ты. Край одеяла приподнимается и ты собираешься вся: коленки поджимаешь ближе к груди, руками суетливо затягиваешь свою любовь к себе. Пусть с тобой будет под теплом, подальше от холодных ветров. Согреть, к сердцу прижать, запах вдохнуть знакомый и любимый. Пальцы в замок переплести, дыхание выравнять в унисон — желания твои так просты. Нагумо смеётся. Выкапывает тебя из-под крепости подушечно-одеяльной, холод щёк твоих губами срывает — целует звонко, атакует поцелуями везде, где только достать можно: щёки, нос, глаза. Ладони ищут твои руки, твои вечно мёрзнущие руки. — Дай руки согрею. — Они холодные совсем… — Не страшно. Нагумо задирает футболку свою, ведёт холодом ладоней твоих по прессу, охает тихо. — Говорила же, холодные. — А я сказал, что согрею. Щекой ты ткнулась в тёплую грудь, а потом мир куда-то исчез: туманом его заволокло, тише стал. И не слышно, как машины редкие проезжают под окном, не слышно, как чайник электрический щёлкает, вскипев. Всё сузилось до единственного тебе нужного человека: до мерного ритма его сердца под ухом, до запаха футболки хлопчатой стираной. До запаха его кожи и парфюма морского, до тяжёлой в покое своём руки на твоих волосах. Глаза закрылись сами. Расползся медленный прилив тепла по ладоням, по запястьям, по законечевшим венкам-ручейкам. Живительное тепло Нагумо. Тепло человека, что в сердце твоём пустоту занял собой — юрко, разрешения не спрашивая, забрался, потоптался, приглядываясь, а потом решил остаться. Зима ворчала за стеклом, свистела в щелях, но есть ли вам до этого дело теперь? В одном большом коконе из одеяла бьются два сердца. Тело тает сахарной ватой на языке, а мысли путаются, совсем как катушка разноцветных нитей в лапах котят. Нагумо зевает, захапывая тебя к себе ближе. Ближе, ещё ближе, пока маленькая ложка не прильнёт к изгибам ложки побольше. Мерно тикают часы в коридоре. Двое спят.