Безымянный корпорал

Из записей никчёмного и бедствующего монаха Франца Гутенберга, дерзнувшего возвыситься на мгновение к высотам повествования великих латинских предшественников, и поделиться скромным описанием блестящего военного похода, имевшего быть место в 14XX году от Р. Х. на границе двух графств Д'Ламбрэ и Феттербаух. ... Ибо же не хватает во мне столь мудрости, сколь было в наших предшественниках, чтобы писать и говорить красноречиво, и в тоже время с верным помыслом, то и прошу считать этот труд лишь жалким жизнеописанием, и не более, чем моей попыткой зажечь интерес в умах и душах моих соотечественников, и в умах и душах их отроков, и в отроках их отроков, и так далее; и творить дела свои с этим самым интересом, путешествуя и познавая новое о мире и людях, сотворёнными Господом всемогущем и всемилостивом. ... ...       Оказаться среди воинского люда в этом водовороте ужасных и скверных событий мне пришлось по неудачному стечению обстоятельств, приведших меня к границе Французского королевства. Но о первопричинах я возьму на себя смелость поведать только в последующих главах моего труда, сия же, берёт на себя ответственность рассказать о другом: "      Крупный деревянный частокол с заострёнными, свежевыструганными кольями сверху, опоясывал гарнизон наемников, обрытый со всех сторон рвами и ямами. Повсюду дежурили вооруженные, облаченные в броню и доспех солдаты, вокруг которых вились люди с разного цвета ленточками на плечах - офицеры, сержанты и корпоралы наёмничьих банд, рот, и иных формирований.       «Поворачивайся, монах, и вали от сюда, иначе по своей лысой макушке получишь.» — дежурно произнёс солдат подле огороженных рогатинами ворот, коей за целый день успел так же послать больше сотни душ. Одет он был солидно, шрамы на его лице демонстрировали опыт и веяли опасностью.       Подле него стоял совсем молодой человек, о шестнадцати годах, с чуть осунувшимся лицом, худым панцирем, очень уж плохеньким копьем и обвисшей кольчужной рубахой.       «Бруно, так это же Франц, который был с монсеньором из Праги» — заметил он.       «А-а-а. Должно быть его высочейшество желает чегой-то от нас.» — ехидно усмехнулся Бруно, и с вызовом глянул на монаха, готовый ударить бедного священнослужителя подтоком своей алебарды.       «Не правы вы, уважаемые солдаты.» — со вздохом произнёс названный Франц, что ныне уже не пребывал в компании монсеньора из Праги. Продолжил он речь осенив себя святым знамением: «По дороге на восток нас обстреляли французы и, эти пропасшие во грехе души, всех погубили. Господь сохранил меня от арбалетных болтов, и мне повезло убежать в лес - там эти варвары не смогли меня догнать.»       «Французы? На немецкой земле?» — новобранец забеспокоился, глянул на старшего. Тот стоял задумавшийся.       «Так и что же, всех убили, значит, а на тебе ни царапины?»       «Нет, меня задели ножом, как я выпрыгнул с телеги. В лесу я нашёл целебные травы и обработал свою рану. Просил помощи в замке барона, но меня даже на порог не пустили - сказали, что крестьяне и так уже заполонили все внутри, и мест больше нет.»       «Да, нынчо в нашем графстве орудует гадская свора наемников, которая пожгла пару деревень у реки. Токма они немцы, а не французы.» — заметил старый солдат, почёсывая свою бородку.       «Уважаемые солдаты, дозвольте пожить у вас в лагере. Мне с раной идти некуда, а рас я пребуду у вас, то и подсоблю в лазарете раненным, а то и молитву могу прочесть, отпустить грехи ваши.»       Новобранец жалостливо глядел на монаха, а старый солдат посмеялся. Его не волновал ни сам поп, ни его рана, ни его молитвы. Судя по всему он в принципе ни о ком не беспокоился кроме себя самого.       На фортуну монаха мимо прошёл сержант, осматривавший постовых, и, увидев человека в рясе, стоявшего у ворот дольше приличного, приблизился.       «Чего вы тут, отче? Здесь у нас военный лагерь, а не священная обитель паломников. Подите прочь.» — пригляделся, пока говорил, и признал в нём Франца, который совсем недавно был здесь и даже отпускал сержанту грехи до убытия. Новобранец выпрямился, старый солдат почтительно перестал опираться на алебарду.       «Прощенья прошу жалостливо, достопочтенный сержант. Деваться мне некуда, моего наставника, монсеньора Фон Кёддля, погубили французы, мы даже не успели и пары лье пройти.»       «Не плачьтесь, не плачьтесь Франц. Не признал вас по началу, так что уверяю, найдётся вам место в нашем лагере. Нам как раз нужны умелые руки в полевом лазарете - моему корпоралу ужасно порезали ногу, и ему нужна операция.» — Сержанту понравился монах, поскольку он был единственным на его памяти человеком, подходившем под библейское описание человека веры. Монах в ответ улыбнулся, сложив руки на груди, и даже поклонился в рьяном порыве.       «Сердечно благодарю вас, а с корпоралом помогу чем смогу. Мне нужно взглянуть на пациента.»       Вот так жалкий рассказчик и познакомился с храбрым корпоралом из банды сержанта Ганса Шуллентрауссе. Солдату был в беспамятстве: ему раздробило кость чуть выше колена, и требовалось собрать лечебный раствор для склейки осколков, так что нужда вынудила монаха оставаться в лазарете, чтобы он не погиб.       Только ближе к вечеру, очнувшись от боли, и выпив раствор макового молока, корпорал осознал где находится и разговорился, в ходе этого поведав преинтереснейшую историю о битве, произошедшей несколько лет тому назад. "      Тем поганым утром наши баталии: две немецкой роты ландскнехтов, и английских лучников, построили вместе, прямо по центру. Слева и справа была разделена на две руки наша кавалерия во главе с графом и его баронами, отменными вояками, но такими скупыми суками. Но, чёрт меня за ногу раздери, если б не они, не лежал бы я здесь пред тобой, Франц.       На противоположной стороне речушки французы ждали нашей атаки. Я стоял на самом краю с правой стороны, и из-за страха моего первоя боя не знал, убьет ли меня французское копье, болт, а может соратник в пылу боя не распознает во мне своего и пробьёт дыру в черепушке клевцом. Эти дряные мысли заставили меня трястись от страха, но он прошёл, как только всё дело постепенно вошло в оборот...       Бой начался как это принято: сначала французы вывели вперед своих излюбленных арбалетчиков, и опробовали наш передний ряд...       Ландскнехты не дрогнули, годы, проведенные в Альпах, закалили их храбрые души. Англичане тоже стали бить над нашими головами по французскому отребью. Признаюсь, такой глупости я не видывал давно - эти криворукие островитяне метали стрелы настолько низко, что одному из моих товарищей стрела чиркнула по ободу шапеля и ударилась в землю после первого ряда.       Медленно наплывающий клубами дыма утренний туман резали прочерки боевых снарядов, перелетавших с одной стороны на другую, и помимо неприятного ушам свиста, с обоих берегов доносились крики боли самых первых раненных солдат. Сначала заорали с дальнего конца нашего строя, вдруг человек перед о мной заныл и брякнулся спиной назад на прямо меня. Старшему солдату Йохансену арбалетный болт перебил шейные позвонки и остановился в задней части нагрудника. Я сразу вышел вперед, отодвинув его ноги вбок. Мертвеца оттаскивать даже не стали, после часа стояния на месте наконец зазвучал барабан, команда была - вперед.       Со стороны французов так и летели арбалетные болты, я почувствовал, как в мой шлем отскочил снаряд и влетел моему товарищу в нос. Он не упал, что удивительно, прошел пару метров вперед, затем сместился вбок и потопал назад, но не успев сделать и шагу, брякнулся сначала на чье-то плечо, а потом и лицом в грязь. Солдатские сапоги неумолимо втаптывали его тело в землю.       Наша первая линия, поддерживаемая сержантами и грохотом барабанов где-то позади, медленно двигалась вперед. Неприятный скрежет арбалетных скоб с другой стороны реки, медленно заволокшей утренним туманом, сопровождался ещё более отвратительным звуком вбивающихся болтов в человеческую плоть, с последующими душераздирающими криками и предсмертными хрипами.       Ужас войны страшил меня, и если бы не товарищи слева, справа и сзади, все в железе и при оружии, то я бы, наверняка, струсил, и побежал наутек, лишь бы находится подальше от этого ада, снизошедшего на землю, от этой обратной стороны луны.       Ещё один человек, совсем рядом, поймал болт — он чиркнул от края кирасы и неудачно отскочил прямо в предплечье. Завозившийся, тот сделал шаг в бог и принялся отступать назад, в лазарет, пока товарищ рядом занял его место. Я был удивлён, что до сих пор меня не тронуло, будто бы сам Господь Бог оберегал мою бессмертную душу от вражеского железа.       Холодная вода неспешной реки помогла мне опомниться, барабан всё так же гремел сзади, отбивая четкий ритм «вперед, вперед». Вода заливала сапоги, казалось, что она ослабляла ремни. Товарищ слева потянулся вниз, поправить лямку, как вдруг ему прямо в затылок прилетела английская стрела, прямо сзади. Кто-то крикнул: «проклятые англичане, эти драные собаки!». С ним был согласны все, кто его слышал. Общая ненависть забурлила в нашей крови, и мы стали двигаться бодрее, а неудачливого солдата только обошли, и на его место встал другой, надеясь, что он не повторит судьбу своего предшественника.       Переход по реке был очень трудным, пусть и воды всего-то было ниже колена. Так ещё и туман, подручный сатаны, совсем сгустился и стройные голубо-золотые ряды пропали из виду. Такую ужасную погоду я видел впервые, и, молюсь о том Господу, не вижу никогда больше. Впереди послышалась ругань на незнакомом языке «французы!» подумал я, как вдруг сержант на другом конце линии крикнул «враг!». Его клич передали назад по цепочке, спереди завыла труба, а сзади застучал барабан, переходя с «вперед» на мерный «стой», а затем и «готовься», «пики вперед».       С боку вытянулась длинная пика с толстым древком, и протянулась вперед. За ней ещё одна, и слева, и ещё... Прошло полминуты, и все пространство вокруг меня было закрыто острыми древками, исходившими из-за спины. Я подготовил свой кинжал на поясе, поудобнее перехватил алебарду и опустил её пониже, готовый колоть всех, кто подойдёт ко мне со стороны фронта.       Туман к тому моменту заволок всё: были видны только с десяток человек слева и столько же справа, но не услышать возню французов поблизости было невозможно. Мы увидели их первый ряд даже не успев выйти из воды, проклятые собаки решили не дать нашей банде даже выйти на берег, но мы уже были построены, а значит с наскока бы взять нас не получилось.       Французы тоже опустили свои пики, ох и неприятное же это было зрелище, как с каждым шагом эти острые жала приближались ко мне, плывя из тумана, так и норовя залезть под мой горжет, или в подмышку, и разворотить мою плоть, чтобы я не смог больше воевать.       Первый крик донёсся спереди, германская пика ткнулась какому-то невезучему французу прямо в глаз — тот повис у него на щеке и он заныл от ужасной боли. Кто-то рядом хмыкнул, и тут же меня ударило по шлему, пика соскользнула вбок и ударила кого-то позади. Адреналин ударил в голову, и я принялся неистово сбрасывать пики в строны, пытался встать на них, перегородить им возможность для удара.       Эта неприятная возня длилась около двадцати минут, пока оба стальных квадрата не приблизились друг к другу на расстояние вытянутой руки. Первые несколько немецких смельчаков прыгнули под пиками, силясь дотянуться до французов и уколоть их алебардами, солдатскими тесаками, топориками или одноручными молотами. В неожиданном порыве схлестнулся весь первый ряд, пики теперь только мешали, и их побросали на землю.       Выпрыгнувший вперёд француз прицелился в мою сторону, я приготовился тоже, метя алебардой ему под правую руку. Это было очень тяжело, казалось, что промахнись я на сантиметр, и уже моей жизни придёт конец. Я сделал выпад вперёд и, о чудо, француз завыл от боли, пытаясь отпрыгнуть назад, но потеряв хватку, тут же получил двуручным клевцом по шлему и упал, будто бы мешок с дерьмом, тут же заткнувшись.       Но бой был вовсе не один на один, поблизости от француза было ещё несколько человек. Один из них попытался схватиться за вытянувшийся клевец и вытянуть моего товарища из строя, и я стал нещадно избивать его руку в латной перчатке. Мы стояли так около минуты, не замечая происходящего со всех сторон, кажется в этот момент кто-то сбоку молотил мне прямо по плечу топором. Неожиданно мне пришло в голову, что у француза не защищены ноги — я поднырнул вниз и всек слева-направо острым концом по его поясу. Он смешно зажмурил глаза и попытался отскочить, но я уколол его ещё раз и сразу же сделал шаг назад, - однако получил несколько неприятных ударов по голове, плечу и ноге. Мне повезло, ведь мой доспех, выданный в долг корпорацией, надёжно выдержал все удары, оставившие на нем только маленькие царапины.       Наконец сзади началась давка, барабан завыл «вперёд», и мы начали наседать на французов. Ну, как наседать, задние ряды стали выталкивать вперёд передние, и мы стали давить этих гадов вперед.       Будучи по колено в воде и песке, все смешались в ужасной слякоти, начался самый настоящий Божий Суд. Кричали все, кто-то на французком, кто-то на немецком, кто-то орал молитвы, а кто-то матерился и просто безраборчиво выл от боли. Я совсем запутался кого конец моей алебарды бил, потом мне пришлось выкинуть её, ведь вокруг совсем не было места — я выхватил свой кацбальгер и стал тыкать им куда попало, на уровне шеи и предплечий.       Какафония из животных звуков, стонов, кучи грязи и крови, заполонила мои глаза и уши, нос к счастью совсем занемел и я не ощущал ужасной вони человеческого жира и ржавой крови. Двух моих товарищей слева и справа зарубили, я со всей силы ударил по ногам ещё одного француза перед собой и сбил его на землю. Прыгнув ему на шею, я полез кинжалом ему в прорезь шлема, он же пытался меня сбросить, но я оказался сильнее. Холодная сталь, вся в грязи, прошла сквозь его глазницу и я стал напрыгивать на рукоять, чтобы побыстрее добить своего врага. Он кричал громко и противно, но я был неумолим — через тридцать секунд дело оказалось сделано.       Неожиданно меня сбили на ноги, по мне кто-то прошёлся, и я почувствовал, будто сейчас выверну из себя остатки сегодняшнего завтрака. Где-то позади меня насели ещё пару человек, отбиваясь от французов, и казалось, что вот-вот, и мы проиграем. Но в какой-то момент я заметил, что туман совсем сошёл на нет, он будто бы испарился, и как вдруг с правой стороны послышался громкий кавалерийский горн, земля затряслась от топота копыт и где-то в тылу французской пехоты началась ещё одна битва. Ближние ряды дрогнули, сине-жёлтые протяжно завыли «Chevaliers allemands», и побежали кто куда, в надежде на спасение.       Несколько десятков французов осталось, и их все равно пришлось добивать, но с ними справились мои товарищи. Благодаря неожиданному нападению нашей кавалерии в бок французской пехоты бой оказался выигран, и, как оказалось позже, немцы повергли французского барона в бегство, от чего тот увлёк назад во Францию и оставшееся свое войско - со всех сторон слышалась "Viktoria!"       Оказалось, что сия история имела место быть здесь же несколько лет назад, когда корпорал был всего-лишь обыкновенным новобранцем. А рану свою он приобрёл с пару дней тому назад, в одной из кучи стычек с местной шайкой дезертиров, действовавшей так, будто бы были профессиональной армией, и воевали они не с мародёрами, а самими швейцарцами.       Почти до ночи мы вели с ним беседу, но всё-таки мне пришлось вернуться в палатку. Из-под её полов мне были слышны солдатские песни, один куплет из которых я дерзнул записать:  Смерть грозно за барабан берётся,   И в сердце твоём её дробь отзовётся;   Тот барабан не замолчит,   По мёртвой коже Смерть стучит.   Коль первую дробь она выбивает,   Вся кровь от сердца прочь отливает;   Коль дробь вторую Смерть начнёт,   Солдат свою могилу найдёт.       За время пребывания с ландскнехтами, мною был замечен особо примечательный факт: пусть друг над другом они насмехались, часто бранились, и могли даже затеять поножовщину, но своих соратников они называли товарищами и братьями. Каждый из них считал себя равным другому, и даже их капитан с ротмистрами были всего-лишь выборными должностями военной корпорации.       Помимо этого мне показалась удивительной самоирония среди этих бравых людей. Они смеются и шутят в лицо смерти, заявляя, как в своих речах, так и в песнях, что чуть что - бедный ландскнехт погибнет на поле брани, что смерть, как вестник гибели всего живого, скачет за ними след в след.       Воинский быт, сиречь солдатское житие, для меня оказалось наиболее удивительным аспектом познания в моём пребывании в гарнизоне. Как древние алхимики, изучавшие тонкости своего искусства до мельчайших деталей ради совершенного опыта, так и я, дабы понять охочих до зольдо наемников, стал неожиданно для себя рассматривать их с самых низов — с повседневного жития.       Жил я с солдатами в одной палатке, ел и справлял нужду так же неразлучно с ними, выслушивая все их лукавое мышление о нашем духовенстве. О, прости твоего слугу верного, и сих возмужавших неразумных младенцев с копиями и иными видами оружия, столько сквернословия мне не приходилось слышать лишь от епископа, случившись ему вступить в коровьи фекалии, а уж господин Фон Кёддль был известным любителем выгулять дьявола на своем языке.       Впрочем ежеминутные ругательства были меньшей из зол, но, мнить из себя критика я не намереваюсь, а потому вернусь к рассказу интересностей и прочьих тонкостей солдатского бытия.        С утра встали мы по громкому сигналу — трель флейт, барабаны и крики недовольных сержантов.       В приступах бранного пыла, эти мужья расталкивали всех солдат от мала до велика, порой и мне случалось получить по макушке, поскольку я имел неосторожность задать глупый вопрос или затормозить движение солдат.       Этим же утром меня просили быть у местного капитана, поскольку ему захотелось меня видеть.       Солдатские палатки, отличавшиеся удивительной опрятностью и частотой, меркли по сравнению с густотой красок в офицерской части лагеря. Поскольку капитан Дортфель был занят, мы с сопровождением в виде солдата Меллингорда, были вынуждены подождать, когда капитан захочет нас принять.       Палата капитана была очень уютна и сама собой отчасти напоминала келью настоятеля деревенской кирхи: имелась неплохая мебель, пушистые ковры и всё было завалено огромным количеством пергаментов с чернилами, посередине стоял крупный красный стол.       Подле него блестела стойка с роскошным доспехом, поблизости красовался длинный меч, который солдаты звали цвайхендер.       Разговаривали мы недолго, капитан справился о моём приходе, цели моего визита и расспросил как моя скромная персона могла бы помочь по лагерю. Поскольку я уже договорился с сержантом и был здесь на неплохом счету, то повторил, что буду помогать в меру своих возможностью медицинскими знаниями, а так же знаниями о Господе всемилостивом. За работу свою попросил лишь кров над головой и миску солдатской похлёбки вместе с остальными.       Капитан был удивлён моей скромностью, и, похоже, стал только больше подозревать меня. Однако, поскольку, видно, у них были внедостатке врачевателей, мне позволили остаться с этой компанией наемников.       Как оказалось позже, обыкновенный капитан не мог позволить себе столь роскошных палат, какими обладал господин Дортфель. Он был одним из тех, кто громко показал себя в Италии, и оказалось, что в германских землях его персона была частым объектом людской молвы.       После разговора с капитаном мне удалось расспросить постового у его палаты на предмет давней войны, в коей принимал участие знакомый мне корпорал: "      Это была плохая война, так её рас так. Одна из тех, на которой пленных не брали - французские псы посмели загубить честного немца, капитана Левенштауффена, по отвратительной случайности попавшего к ним в плен, и теперь нашей солдатской честью мы были обязаны отомстить за это кровью.       Помимо его убийства, поганый наниматель, чтоб его собаки сожрали, нам недоплачивал уже за несколько месяцев. Он знал, что мы были на его стороне ради мести, и имел, сука, нас во все щели, а англичане, нанятые в поход помимо ландскнехтов, поглядывали на нас как на мешки с дерьмом.       До убийств, слава Господу, не доходило, но эта ненависть могла по сущему пустяку перерасти в резню. То и дело, каждый день два, а то и больше добрых германцев, хотели взяться за мечи из-за денежной склоки, а островитянские сучьи выродки не оставляли обычая, глядя на это, надрывать потроха со смеху - им-то поход оплатили заранее.       Никогда честный ландскнехт не будет товариществовать с грязными англичанами, более того их отвратительные манеры и безобразный говор напоминали нам швейцарцев, вонючих козопасов.       Воистину, все, что нас с ними объединяло, так это общая нелюбовь к французам и их лжепапе, проклятой собаке на поводке, обвитым лилиями..."