.

2007 – Выглядишь посвежевшей. – говорит отец, утирая пот со лба после воскресного спарринга, традиционного для них, вместо утренней зарядки. – И двигаешься быстрее. – Сатори-сан, последний раз вы стриглись в апреле, не желаете обновить каре? – говорит их личный парикмахер, занятая стрижкой матери – и обе они улыбаются, когда слышат отказ. – Мудрое решение. Длина вам очень к лицу. – Патрулируешь? Правильно. – говорит Яга, столкнувшись с ней во дворе общежития глубокой ночью. – Времена неспокойные, лишняя пара глаз точно лишней не будет. Они оба усмехаются каламбуру. – Я заберу твой сэндвич, ладно? – говорит Утахиме, расправившись со своим жареным рисом. – Всё равно ты уже полчаса его гипнотизируешь, а мне суп нечем закусить. Дорога из Киото так выматывает, ещё и проклятия эти. – Семпай, ты пялишься. – говорит Нанами и недовольно хмурится. – Не нужно так подолгу смотреть, иначе я могу неправильно тебя понять. – Поступай, как знаешь. – говорит Сёко, закатывая глаза. – Просто… Ты не единственная, кому её не хватает. Ах, ну конечно. А нам что, кого-то не хватает? Будто тёмные воды сомкнулись над макушкой Сузуму Гето, столкнулась сама с собой кольцевая волна, плеснула, разошлась и стихла. О Гето не говорят, про Гето не вспоминают вслух, её не цитируют, к ней не аппелируют. Её комната очищена от любых следов присутствия, и лишь истончившийся аромат её проклятой энергии свидетельствует о том, что два с лишним года здесь жила Сузуму Гето. Особый класс. Манипуляция проклятиями. Первая подруга Сатори. Её первая возлюбленная. И первая, кто разбил ей сердце. Сатори не хочется плакать, ей хочется раскрошить Сузуму её патлатую голову и своими руками выудить из её черепушки весь тот бред, который там каким-то чудом вообще уместился. Выбирай слова, Сатори. Защищай слабых, Сатори. Умерь свою гордыню, Сатори. Не убивай бессмысленно, Сатори. Чёрта с два! Гнев тлеет в ней, спирает своим жаром горло, раскрывает глаза шире, горит в них голубым пламенем газовой горелки. Вся эта ахинея, будто специально для неё сочинённая, зудит внутри, вибрирует, как телефон на входящем вызове – тот самый, который хочется выбросить в окно, настолько он бесит. Ты сильно влияешь на мир, в котором существуешь, – говорит ей внутренний голос, – но всё же ты не единственная, кто создаёт его облик. Ты не единственная, кто может по итогу оказаться прав. Мысль ошпаривает, и Сатори гонит её от себя. В самом начале ночи она купила в автомате жестянку со сладким кофе, и, чтобы совсем не ополоуметь от скуки, наматывая круги по пустому кампусу, зарядила алюминий крохотным количеством проклятой энергии и подбросила над собой, остановив от падения себе на голову активацией нейтральной безграничности. Энергия в ней бушует и чешется. Сатори в ярости, но не в той, когда можно сломать пару стульев, разбить окно, получить по морде и успокоиться. Сатори в истерике, но не в той, когда можно разрыдаться, наесться таблеток, вскрыть себе вены и почувствовать облегчение. Сатори в отчаянии, но не в том, когда её ярость или истерика не находят выхода. Всё вокруг кажется ей карикатурой, которая никогда не была настолько осязаемой, пахучей и звучащей, как сейчас. Настолько гротескно реалистичной. Настолько бессмысленной. Сатори смотрит на мир вокруг, и он кажется ей одной поломанной структурой, набором палочек и пластилина, горкой деталек лего. И дело даже не в том, что это мир, с первых полос которого ушла Гето. Дело в том, что этот мир перестал быть предсказуемым. Перестал быть безопасным. Ты сильно влияешь на мир, в котором существуешь, – говорит ей внутренний голос, – но задумывалась ли ты когда-нибудь о том, как именно ты на него влияешь? Сатори останавливается у живой ограды и жуёт нижнюю губу. Если такая же околесица творилась в голове у Сузуму, то не удивительно, что она вырезала целую деревню. Вся эта бессмыслица доводит до такой ручки, что вместо борьбы Сатори начинает с ней просто заигрывать. Она создаёт слабейший Красный, подбрасывая его выстрелом банку метров на пять вертикально вверх, и снова останавливает её в нескольких сантиметрах от своей макушки. Всё это будто не всерьёз – и одновременно настолько серьёзно, что можно преждевременно поседеть, если думать только об этом. Последний раз Сатори спала дня три назад, ела – позавчера. Она старается исправно мыться, и, надо думать, надоедливые потребности в отдыхе и питании тоже давят на её ощущение реальности, но Сатори плевать на это хотела. Теперь, когда никто не станет её понукать своей заботой, она будет нащупывать границы возможного самостоятельно. Подростковый бунт? Да и насрать. "Береги себя, Сатори. – Сузуму из воспоминаний ставит рядом с её постелью чашку горячего бульона и прохладной ладонью на лоб меряет ей температуру. – В следующий раз лучше позвони мне, я встречу тебя с зонтом." – Нас-рать. – с нажимом чеканит себе под нос Сатори. Воспоминания уже не кажутся ей вымазанным ложью диафильмом, но и любовно перебирать их под сопливую музыку она не собирается. Умерла – так умерла. Сузуму выбрала своих врагов в этом бушующем океане дерьма, что ж, возможно, Сатори пришло время выбрать своих? Кто есть на выбор? Она забирается на куст, отталкиваясь от него толстой плёнкой безграничности, и, напружинившись, прыгает на фонарный столб, а оттуда – на крышу учебного корпуса. Обычные люди, не-шаманы. Магглы. Шаманы, от слабейших до самых сильных. Студенты? Преподы? Директора? Старейшины? Проклятия, самое очевидное. Желательно особый класс. Шаманы-отступники. Как же всё это заунывно. Она смотрит на раскинувшуюся у её ног территорию кампуса, прислушивается к тишине сумеречного токийского пригорода и медленно вдыхает полной грудью. Всё это – её; внезапно приходит простое осознание. Жучки и червячки в почве, капли росы на травинках, спящие в кустах воробьи, спящие в комнатах семпаи и кохаи, повисшая в воздухе осень и повисшие над облаками блеклые звёзды. Буддистское умиротворение в сочетании с разлитым под кожей могуществом, прямо как после смерти Аманаи Рико, пьянят Сатори голову. Между небом и землёй, она по ощущениям будто снова парит между двумя твердынями, крепко держась только за одно – чувствование себя живой. А враги? Да она просто сотрёт в порошок любого, кто посмеет покуситься на её владения. Она сама по себе – и приказ гарантированного попадания, и барьер, и техника. Мир перед её взором дробится на молекулы, на атомы, – прилив азартного воодушевления многократно усилил оптический прицел её глаз, – и вновь собирается в привычную картину, но уже по-новому. Она улыбается, и её улыбку настигает первый рассветный луч, прорезавший бугристую кромку деревьев. Будто Зевс, получивший по голове молотом Гефеста, она чувствует облегчение мозга, и по старой памяти чешет ногтём шрам под чёлкой, оставшийся после ножика Тоджи. Ей не нужны враги, которых нужно будет отсеивать по какому-то признаку, для выявления которых нужно будет придумывать новый принцип или выписывать себе особую индульгенцию на их уничтожение. Драки? Она любит драки. Люди, которые её окружают? Она любит их. Хотя бы потому, что они находятся под её покровом. Она смотрит, как Нанами выходит из общежития и медленно принимается за суставную разминку, после чего, зевая, трусит вокруг тренировочного полигона. Она всё ещё скучает по Гето, и наверняка ещё продолжит мысленно возвращаться к ней – Сатори щупает глухую боль внутри себя, оставшуюся на месте, где было её любящее сердце, и не знает, зарубцуется ли этот разрыв когда-нибудь. Она продолжит думать о том, в тепле ли Сузуму, есть ли у неё надёжное плечо рядом, есть ли у неё жалость внутри – но она оставит попытки настигнуть её и переубедить. Чувствуя облегчение, Сатори вместе с ним чувствует и пронзительное одиночество. Никто из окружающих её людей не заметил, или не захотел заметить изменений в её состоянии. Родители списали похудение на то, что она продолжает расцветать как девушка, бессонница была воспринята преподавателями как ответственность за ночные патрули, уход в тренировки, задумчивость, отсутствие аппетита – ничто из этого не было распознано как то, чем являлось на самом деле. Сатори, кажется, избаловалась о постоянное внимание Сузуму. Впрочем, прямо сейчас и на это можно наплевать тоже. Такой чушью, как жалость к себе, Сатори никогда не занималась, и причин изменять этой традиции она и сейчас не видит. Она спрыгивает с крыши, притормаживая себя в воздухе техникой, и мягко приземляется на песок тренировочной площадки. Нанами замедляет бег и хмуро косится на неё. – Доброе утречко, Нанамин. – улыбается Сатори. – Чего такой недовольный? – Судя по выражению лица, ты что-то задумала, семпай. – бубнит он себе под нос и останавливает Сатори жестом ладони, когда она порывается ответить. – Не утруждайся, мне не интересно. Он вытирает пот со лба, зачёсывая его в чёлку, чтобы убрать её с глаз, и разворачивается, чтобы вернуться в общежитие. – Как грубо. – Сатори обиженно выпячивает нижнюю губу и в несколько прыжков нагоняет уходящего Нанами. Кладёт руку ему на плечи, благо разница в росте без труда позволяет это сделать, и наклоняется к нему ближе. – Ты что, на драку нарываешься, Нанамин? – Абсолютно нет. – отрезает Нанами, и, когда они останавливаются у двери его комнаты, сбрасывает её руку с себя. – У меня нет иллюзий по поводу нашей разницы в силе. – Зато, похоже, есть много переживаний по этому поводу. – задиристо усмехается Сатори. Она и сама не знает, чего так прицепилась к Нанами, но вывести его на эмоции прямо сейчас кажется наиважнейшей вещью в мире, важнее победы над раком, глобального потепления и неизбежного конца истории. Ей хочется. Нанами тяжело вздыхает, как человек, не видящий другого выхода, и смотрит на неё через своё раздражение неожиданно пристально. – Не моё дело говорить тебе об этом, семпай, но тебе нужно не это, – он протягивает руку к лицу Сатори, тянется выше и снимает с границы её техники забытую там банку сладкого кофе, – а крепко выспаться. Сатори чувствует себя задетой. Ей нравится. – Я просто встала раньше тебя, вот и всё. – улыбаясь, привирает она без угрызений совести. – Не придумывай, Нанамин, со мной всё нормально. – Мне больше нечего добавить. – Нанами демонстративно постукивает себя двумя пальцами под глазами, там, где обычно образуются мешки, и давит зевок через нос, не открывая рта. – Могу я взять это? Сатори кивком отказывается от банки с кофе, и Нанами скрывается за дверью своей комнаты. Мешки под глазами? Она спешит в свою комнату, включает весь свет в ванной и вгрызается взглядом в собственное лицо. Какие ещё мешки этот надутый гриб ей придумал? Она выглядит идеально, как и всегда, без тени усталости на гладком очаровательном лице – только морщина между бровями от сосредоточенности залегла. Ни мешков, ни синяков под глазами, губы терпимой сухости. Она оскорблена до глубины души, затем полна замешательства, а в следующую секунду чувствует себя самой смешной девушкой в этом городе. Это и вправду смешно, насколько порой проклятая техника сочетается с характером шамана, который ей владеет. Сузуму, способная найти общий язык и подружиться буквально с каждым, своей техникой подчиняет даже проклятия. Сёко, расслабленная, беспечная и будто начисто лишённая негатива, питает позитивной энергией свою обратную технику, которой лечит других. А Кенто Нанами, техникой принудительно создающий противнику слабые места, в обычной жизни способен увидеть их там, где они не видны даже самому человеку. Это и правда смешно, как внешность Сатори является её слабостью. Сатори приваливается спиной к стене напротив зеркала и экзаменующим взглядом смотрит сама на себя. Раньше она думала о том, что стоит закрывать глаза очками, чтобы меньше нагружать их, но что если эти же глаза способны выдать её врагу – подсказать ему её следующий шаг, её смятение, злость, её усталость? Кенто – это полбеды, Кенто – её союзник, в конце концов и прямо сейчас. Но если ей придётся сражаться с кем-то наподобие него? Или сражаться с ним? Нет, она не позволит прецеденту с Сузуму поселить в себе эту тревогу. Начнёшь сомневаться в друзьях, и скоро начёшь сомневаться в самой себе, это никуда не годится. К тому же, если так рассудить, даже зная наперёд, как развернётся ситуация, вела бы себя Сатори иначе? Чёрт. Она подносит руку к лицу и покусывает ноготь большого пальца. Так хочется сказать, что, да нет, всё было бы так же, и выше головы всё равно не прыгнешь, и невозможно предотвратить всё, – но сердце протяжно скулит, что конечно бы сделала всё, чтобы это предотвратить. И из штанов, и выше головы, и с шилом где не надо. Воспоминания о Сузуму, спящей у неё на груди или бродящей спросонья в одной футболке, воспоминания о её запахе, о тёмном взгляде её золотистых глаз, о её нежных руках и о её ласке – эти воспоминания свежуют Сатори без наркоза. Всё заземляется в неё. Любая мысль, самая далёкая, снова и снова, петляя, подводит Сатори к краю этой пропасти. Ей и правда нужно поспать, Нанамин прав – но ей не уснуть, как бы ни хотелось. Эта сволочная кашеварня из мыслей всегда с ней, этот ад, который ни с кем не разделишь, не остудишь, не стравишь давление. Сузуму. Сузуму. Сузуму. Сатори даже жалко, что ей не хочется плакать. Она закрывает лицо и просто дышит в ладони, чувствуя, как горячий воздух сопротивляется плоти, отталкивается от неё, просачивается в щели, щекочет кожу. Так проходит несколько циклов, и она отнимает руки от лица и снова встречается взглядом с собой в зеркале. С пустым, выскобленным до стерильности взглядом трупа. Ну и? Так и будешь теперь ходить до самой смерти? Чем дольше она смотрит, тем некомфортнее становится. Внешность. Слабость. Жалость. Ненависть. Сатори принуждает себя моргнуть, и вымученно улыбается. Нет, так она жить точно не сможет, глядя в одно только прошлое. Она залезает в душ, на скорую руку споласкиваясь без головы, принципиально переодевается в пижаму, назло себе настроенная уложить себя спать вопреки любым условиям, зашторивает окно, залезает под одеяло, и последним чувствует, как под ступнями проскальзывает невидимая опора, вынуждая её рефлекторно дёрнуться и тут же провалиться в сон. *** 2008 Жарко. Она мается, не зная, куда себя деть. Одеяло будто нарочно напутывается на ноги и руки, и ей не освободиться из этого болота, не нащупать устойчивый край. Суставы ноют, дышать нечем. Время безразмерно, нельзя понять, долго она вязнет и барахтается на одном месте, или же это длится всего несколько секунд. Силы иссякают. Она готова сдаться на милость этого пожара, прекратить сопротивление, надеясь в обмен хотя бы на один глоток свежего воздуха напоследок. Она тянет шею и встречается с чужими губами самым естественным и ненавязчивым способом из возможных. Будто этого и следовало ожидать. Будто это закономерность. Дышит в поцелуй, как в кислородную маску, и хочет дотянуться руками, но они всё так же тонут в постельном белье и не принадлежат ей. Это не страшно, это скорее какое-то новое качество умиротворения. Она чувствует, как перестаёт принадлежать себе, становясь частью неизведанного большего, как растворяется, из личного сохраняя только свои мысли да ощущение чужих губ на своих собственных. – Помоги мне. – шепчет она на выдохе, но вместо облегчения чувствует, как поцелуй становится глубже, как с болью сталкиваются их зубы, как голова запрокидывается под жестоким натиском, а волосы стягивает в крепкой хватке. Ей уже снился этот сон, внезапно вспоминает Сатори. Она чувствует, как сильные руки вдавливают её в кроватную массу, в которую она влипла, и топят в ней. Кругом нет никого, хотя нет, кругом есть люди, полно людей – деревянные полы, перекрытия из рисовой бумаги, и люди, люди, женщины, дети, мужчины, старики. Кругом полно людей. Но нет никого живого. Поцелуй обрывается. Густая кровь заливается ей в рот и нос, закладывает уши. Солёная, холодная, и омерзительно кровавая на вкус. – Сатори. – голос Сузуму пронизан добром и теплотой, будто соткан из золотого свечения солнца. – Я люблю тебя, Сатори. И я, – хочет ответить Сатори, – и я люблю тебя, Сузуму, и я, и ещё я… Плотная кровяная масса врывается в её лёгкие, цементирует грудь, и- И Сатори просыпается. Выпускает застрявший в глотке тревожный выдох. В глубине груди, как кулаком по стене, гулко отбивает вспуганное сердце, и Сатори слабо шевелится, чтобы поскорее вернуть себя к жизни. Руки намертво затекли, а на груди у неё прикорнули сразу две головы, и после этого, честно говоря, её уже не удивляют сны с удушьем. Сатори щурится, пытаясь высвободить хотя бы одну руку, но два тела намертво придавили её к футону, прижавшись к ней в таких позах, что, не разбудив их, поменять позу не получится при всём желании. За окном в жёлтом свете фонаря падает густой снег, на тумбочке из светящихся зелёных полосок складывается время – три часа ночи. Прошло всего несколько месяцев с их знакомства, и хоть Сатори всё чаще оставалась на ночь в доме детей Фушигуро, этот раз был по-своему особенным. Мегуми вечером сцепился с проклятым духом в ближайшем парке, но упустил его прежде, чем смог добить, и, опасаясь его возвращения, Цумики уговорила Сатори остаться. Они впервые стали искать у неё защиты. До этого дети старались держаться особняком и не подавать виду, что нуждаются в ней больше, чем в доставщике денег и провизии. Сколько бы не ёршился Мегуми, и сколько бы ни держала лицо Цумики, Сатори с каждым днём становилось очевиднее, что этим детям нужна безопасность. Не только кров, пища и учебные принадлежности, но и сильный понимающий взрослый рядом. Самым нужным их жизнь не избаловала. Но и причин так к ней жаться, положа руку на сердце, Сатори не видит. В комнате не так холодно, они не так чтобы боятся возвращения проклятья, да и каким-то особенно душевным проведённый накануне вечер не был – сварили рамена, погрызли снеков, посмотрели несколько новых серий Фейри Тейла, пока Мегуми не отрубился, да и сами легли. Цумики всё упрашивала Сатори сделать ей какую-нибудь сложную причёску, и Сатори половину вечера провозилась за различными сочетаниями хвостиков, косичек, пучков и торчащих прядок на девчоночьей голове, проклиная про себя всё на свете. Присмотревшись к Цумики, она видит, что та так и легла спать, не расплетаясь. В груди стискивает теплом, и она улыбается. Одеяло сползло со ступней, и когда Сатори подтягивает ноги к груди, чтобы укрыть их, неприятное скользкое ощущение между ног неожиданно подсказывает ей ответ на незаданный вопрос. Течка. Ну твою ж мать. То ли присутствие детей спровоцировало выплеск окситоцина, то ли дети сами по себе, неосознанно, учуяв её усилившийся феромон омеги, потянулись ближе за иллюзией материнской груди, результат один – Годжо Сатори впервые за последние пять месяцев переживает течку. С тех пор, как ушла Сузуму, у неё не было ни одной. Гадство. И плюс одна причина перевезти маленькую семью Фушигуро к себе в поместье, чтобы обеспечить их защитой с минимальным личным контактом. Как гром посреди ясного неба, раздаются несколько сильных ударов во входную дверь. Дети мгновенно просыпаются и спросонья жмутся ближе, наверное, думая, что это проклятый дух за ними пришёл, но удары нанёс явно человек. Сатори поднимается на ноги и усилием воли подавляет свою раскисшесть, мягкость в суставах и вату в голове. Хорошо, что это только первые сутки. – Кто там? – она выходит в коридор и босиком приближается к двери. Дети следуют за ней вприлипку, но так даже лучше – если что, она просто укроет их своей безграничностью. – Нанами Кенто. – звучит из-за двери знакомый угрюмый голос. – Семпай, нам надо торопиться. Ага, Нанамин. Или кто-то, укравший его голос. Хотя нет, за дверью клубится явно его проклятая энергия. Ну, или кто-то взял его в плен, чтобы выманить Сатори, когда она в невыгодной боевой позиции, обременённая двумя детьми. Глупцы, конечно, раз думают, что Сатори это каким-то образом помешает. Сатори усиленно работает мозгом. – Какое последнее угощение я принесла Нанамину из Акихабары? Из-за двери раздаётся громкий раздражённый вздох. – Семпай, пять секунд – и я сломаю замок. – Тогда ты оставишь двоих детей в распахнутой квартире посередине ночи. – Сатори бросает аргумент, который многие бы сочли раскрытием уязвимости перед потенциальным врагом, и в целом очень плохим ходом – но ей того и надо. Одним ответом на это она сможет понять, что за дверью союзник-Нанами, быстрее и эффективнее, чем любым другим способом. За дверью звучит громкая пауза. – Эээ, хлопковый чизкейк с клубничным вареньем? Будь это враг, он бы не медля уже ворвался в квартиру, чтобы размазать детей по стене на глазах у Сатори, но, господи помилуй – этот олух и правда не запоминает вкусности, которые она ему покупает? Сатори закатывает глаза и смотрит вниз, натыкаясь на вытаращенные от напряжения зелёные глаза Мегуми. Подмигивает ему и треплет по пушистой макушке. – Вообще-то это была булочка с корицей в ананасовой глазури. – она распахивает дверь и нос к носу встречается с Нанами. Он бледен, как смерть, и каждая жилка на его лице натянута до предела. Из голоса Сатори мгновенно испаряется вся вальяжность. – Нанами, что случилось? – Утахиме в опасности. – он не отводит от неё взгляда. – Вызвали подкрепление. Ну конечно, когда ещё, как не сейчас. – Минуту. – бросает она за плечо, возвращаясь вглубь квартиры. Быстро меняет пижамные штаны на колготки и юбку-шорты, застёгивает сорочку прямо поверх спальной футболки, и набрасывает форменный пиджак на плечи. Краем глаза ловит силуэты застывших у стены детей – Мегуми сосредоточенно держит в объятьях Цумики, а та, кажется, вот-вот расплачется. Сатори вздыхает и присаживается перед ними на корточки, кладёт руки им на плечи. – Всё будет хорошо, я скоро вернусь. Ложитесь спать. – в глазах напротив веры ей ни на грамм, и Сатори может понять этих детей, которых слишком часто бросали взрослые, но у неё правда нет выбора. Она крепче сжимает их плечи и давит в себе навязываемый гормонами порыв поцеловать каждого в щёку на прощание. – К утру привезу вам вкусняшек. А сейчас закройте за мной. Она подбирает студенческую сумку, снимает с вешалки пальто и выходит вслед за Нанами. Притормаживает, чтобы услышать два щелчка дверного замка, и нагоняет Нанами уже у служебной машины. Прыгает внутрь и они резко трогают с места. – А теперь поподробнее. – она разваливается на сиденье, достаёт из кармана пальто свои привычные очки и водружает их на нос. Даже хорошо, что адреналин разогнал всю сонливость – плохо, что… – Поначалу ему ошибочно присвоили второй класс, но, судя по всему, дух первого класса, скальпирующее проклятье. Появился после того, как в районе Цукуба распространился слух о маньяке, который заживо сдирает кожу со своих жертв… Под аккомпанемент бубнящего низкого голоса Сатори залезает в свою сумку и трижды перетряхивает карман со всякой первой помощью. Таблетки от мигрени, две прокладки, зажигалка для Сёко, конфеты-тянучки, завязка для волос, – ох, её терпение на исходе, вот он, – блистер с подавителем. Пустой. Сатори поднимает настороженный взгляд на замолкшего Нанами. Нанами, в свою очередь, неотрывно пялится на её коленки, обтянутые кашемировыми колготками, и поверхностно дышит через разомкнутые губы. Чувствуя на себе тяжесть чужого взгляда, поднимает на неё ошарашенные глаза. – Семпай, ты что… Сатори до упора вдавливает кнопку открытия окна, и в салон врывается ледяной февральский ветер. Она смотрит через зеркало заднего вида на водителя, но тот, судя по всему, бета, поэтому все эти игрища ему по барабану – по полупустым ночным улицам он мчит их через все красные светофоры, аккуратно огибая случайные машины и мотоциклы. Странно, что она раньше не почувствовала запах Нанами, раз он уже среагировал, но, с другой стороны, ветер из открытого окна сейчас дует ей прямо в лицо, изолируя от любых запахов из салона. Она оглядывается на соседнее сидение, на котором Нанами, с непривычно покрасневшими щеками и по-школьному выпрямленной спиной, прилежно смотрит через пустое пассажирское кресло на дорогу впереди. И раздувает ноздри на каждом вдохе. – Открой окно, будет легче. – кивает ему Сатори, в ответ на это получая гневно-обиженный взгляд. – Только не сдирай с меня заживо кожу, хорошо? – она смеётся, пытаясь вложить в смех своё раскаяние, но не уверена, что это получается. – Извини, у меня кончился подавитель. Мы, конечно, могли бы остановиться у аптеки, но, боюсь… – Нет. – перебивает её Нанами. – Это трата времени, которая может стоить Утахиме жизни. Сатори согласна, и ей остаётся непонятен проблеск чувства вины в глазах Кенто, когда он открывает окно и стягивает свой пиджак. Но с первой струёй воздуха с его половины салона до Сатори доходит. Она с силой прикусывает внутреннюю сторону щеки и едва не высовывается в своё окно вся. Нанами пахнет крышесносно. Она никогда особенно не принюхивалась, пока они тренировались или учились вместе, но те нотки, которые она помнит слабыми и едва заметными, сейчас взорвались в её мозгу вторым Тунгусским метеоритом. Он пахнет камином, горячей галечной россыпью и овечьей шерстью, а терпкость вяленых апельсинов выгодно оттеняется тонкой сладостью сахарного печенья. Он пахнет уютом, повседневными радостями и домашним очагом. Абсолютно невыносимо. Кровь приливает к щекам, и Сатори бессмысленным движением проводит ладонью по лицу, как если бы этот жар можно было стереть одним движением. – Прошу прощения, семпай. – извиняется с соседнего сидения этот отличник, без малейшего сожаления в голосе. Он набросил пиджак себе на колени, прикрывая пах, и, глядя Сатори в глаза абсолютно таким же поплавленным взглядом, которым, она в этом уверена, сама Сатори смотрит на него прямо сейчас, выдаёт. – Хотя, признаться честно, опередить тебя приносит неожиданно много удовольствия. – Ты это считаешь победой? – Сатори кивает на скрытый пиджаком стояк и усмехается. – Нет, вот это. – Нанами не оскорбляется, вместо этого кончиком пальца касаясь своих щёк, и Сатори опять видит в этом указание на свою внешность. – Это впервые за два года. – Ты просто редко на меня смотришь. – фыркает Сатори, на что Нанами только слабо улыбается и снова отворачивается к окну. В низу живота тянет, пульсирует, требует, и Сатори нечеловеческим усилием заставляет себя сидеть на месте ровно и не ёрзать. Она старается отвлечься, представить, как будет организован переезд сиблингов Фушигуро, или какую стратегию лучше выбрать для схватки с этим скальпирующим духом, отчаявшись, принимается разыгрывать мысленную партию в го, но всё это пустое. Она пытается прикоснуться к воспоминаниям о Сузуму, вспомнить глубину её янтарных глаз, их шуточные драки – но в голову лезут только те несколько раз, когда Сузуму сопровождала её в течках. И как молодая альфа, и как любимая девушка. Те самые моменты, когда Сатори могла сбросить все свои титулы, потерявшие всякий вес, все свои напористые привычки, всю тренированную с детства выдержку – и слушать голос Сузуму, шёпотом урчащий её имя, подаваться бёдрами навстречу её пальцам, плавиться под лёгкими укусами на своей шее, когда она могла спрятать лицо на её плече и просто стонать что-то невнятное, вдыхая запах её тяжёлых волос. Сатори из настоящего, сидящей на заднем сиденье служебной машины в разгар течки в компании своего альфы кохая, кажется, что у неё сейчас сгорит мозг и пеплом высыпется через ноздри. Автомобиль тормозит у лесопарковой зоны. – Мы прие- Сатори ласточкой выпрыгивает из машины через раскрытое окно и быстрым шагом, не попадаясь в яркий свет фар, устремляется в сторону лесной завесы. Не хватало ещё чтобы водитель разглядел мокрое пятно у неё на заднице. Она сбрасывает пиджак с плеч и завязывает рукавами на талии. Она уже входит под сень деревьев, когда слышит позади себя торопливые шаги, но это теперь не так её беспокоит. Ночной воздух и запахи леса позволили ей приятно освежиться, зимняя сырость, забравшаяся под одежду, согнала голодный зуд с кожи – тем более, что Сатори оставила пальто в машине. С каждым шагом вглубь территории парка в её голове становится всё меньше слепой похоти, и всё больше шаманки особого класса, поэтому, когда она подходит вплотную в чёрной завесе, то уже может мыслить ясно и без примесей. Нагнавший её Нанами, судя по всему, пришёл к похожему состоянию, поэтому, кивнув друг другу, они без слов и без промедления одновременно шагают под завесу. Утахиме выпустилась всего полтора года назад, и сразу же перевелась под управление Киотской школы, выполняя задания под их эгидой и на отведённой им местности. Сделано это было не в последнюю очередь потому, что в ведении Киото была отдалённая сельская местность, где проклятых духов пусть и было навалом, но они были не такими сильными и изощрёнными, как проклятья в столичной агломерации. А Утахиме с её техникой, предназначенной в первую очередь для поддержки союзников, а не для прямого нападения, ни за что в одиночку было бы не потянуть напряжённую работу токийских магов. Что, конечно же, совсем не останавливало её в стремлении навестить старых знакомых по учёбе, и заодно выполнить одно-два поручения, чтобы было на что покутить потом в Киото. Тяжёлое амбре крови и проклятой энергии бьёт Сатори по рецепторам, мгновенно роняя любые остатки либидо до отметки абсолютного ноля. Дорожка из капель крови подсказывает направление, и Сатори бежит первой – Нанами прикрывает её слева. – Утахиме с напарницей? – Нет. – Нанами на ходу расстёгивает сумку и вытаскивает своё далматиноподобное мачете, запихивая что-то другое поглубже. – Её напарница получила серьёзные увечья и покинула территорию завесы, чтобы запросить помощь. – Серьёзно?! – зло усмехается Сатори, и Нанамин смотрит на неё с осуждением. Конечно, он не видит в этой ситуации ничего смешного, но и ей самой не смешно. Утахиме по умолчанию нельзя оставлять одну с первым классом. Нельзя. Какого дьявола они там о себе думают? – Кстати, Нанамин. – запах крови и страха всё острее, поэтому Сатори торопится спросить. – Что я здесь делаю? Ты разве не первый класс, чтобы самому справляться с такими заданиями? – Второй. – Нанами перепрыгивает присыпанные снегом коряги и скользкие лужи. – Тогда другой вопрос – что здесь делаешь ты? – Сатори заключает, что для этого задания, может, и понадобился Нанами, чтобы найти её, но её особого класса более чем достаточно, чтобы осилить это проклятье в одиночку. – Я… – он теряется от её бестактности, но лишь на мгновение, поскольку кусты становятся всё реже, и лес расступается, выплёвывая их на залитую кровью поляну. Сатори собирает себя в кулак и уже практически забывает свой вопрос, когда в повисшей натянутой тишине слышит его тихий ответ. – Страхую. Посередине поляны, в центре сияющего круга простой территории, сжав короткий клинок танто, замерла наизготове Утахиме Иори, – или, точнее, та, кто когда-то была ею. Между спутанной чёлкой и кровавой маской пылают глаза загнанного в угол зверя, когда-то белое косодэ залито липкой кровью, а ножны отброшены в сторону – последний жест готового биться насмерть воина. Она не замечает их, не меняет позы, только жадно рыскает взглядом по кромке леса, выискивая притаившегося врага. С её подбородка капает, и Сатори, приглядевшись, понимает, что это не чужая кровь и не умышленно размазанное по лицу небольшое количество крови. Лицо Утахиме разорвано, вместо снятой с щеки кожи видны сплетения мимических мышц и сосудов, сочащиеся кровью при каждом движении. Она наверняка приложила титанические усилия, чтобы за всё это время не потерять сознание от боли. Сатори видит мелькнувшую тень, и, не задумываясь, бросается навстречу, перехватывает тщедушное проклятье за щиколотку и расплывается в улыбке от ярости. – Приветик. – она приближается к его лицу, но проклятье спешно отрубает себе ногу по колено и снова прыгает в сторону Утахиме. Не хочет переключаться на новую цель, пока не добьёт старую, – флегматично проносится в голове Сатори, – видимо поэтому Утахиме осталась, давая своей напарнице уйти. Значит, её ранили первой. Она слышит раненый визг проклятия после попадания Нанами, но, когда оборачивается, врага снова не видно. Проворный гад, такой дух способен без особенных усилий освежевать обычного человека за пару минут, просто прыгая туда-сюда. Сатори обратила внимание на его острые зубы. – Дух-пиранья. – мрачно подтверждает её мысли Нанами, не меняя боевой стойки. – Хотя и слишком быстрый для обычной рыбы. – Пиранья-тунец? – Сатори поднимает бровь и озирается кругом. Тишь да гладь. – Пиранья-пиздец. – подаёт признаки жизни Утахиме. – Рада, что с нашей любительницей пива и сушёных кальмаров всё в порядке, но, дорогая, – Сатори сосредотачивается на всей своей негативной и позитивной энергии, готовясь применить технику в любой момент, – ты могла бы не выражаться при детях? – Мне будет восемнадцать всего через полгода. – закатывает глаза Нанами. – Ну почему они прислали именно тебя. – обозлённо стонет Утахиме. – Я скучала по этой вечеринке. – встряхивает головой Сатори, сёрфингуя на волне коллегиального недовольства. – Серьёзно, ребят, обожаю вас. Она оглядывается аккурат между моментом, когда уже может видеть за спиной Нанами нацелившегося ему в сонную артерию духа, и моментом, когда кричать об этом становится слишком поздно. Отключив мозг, на голых инстинктах она бросается проклятию наперерез, запоздало оборачивается нейтральной безграничностью, и, повалив его на спину, придавливает юркое тело к земле коленом. – Последние слова? – она смотрит на него поверх очков, закручивая внутри себя позитивную энергию, и проклятье блеет в ответ что-то нечленораздельное. – Ах, ты не умеешь разговаривать. Прости, неловко вышло. Она давит коленом сильнее, и когда дух пищит от боли, вставляет ему в зубатую пасть кулак, защищённый безграничностью. Вытягивает два пальца, направляя их в чужую глотку, и коротко вдыхает носом. Обратное вращение техники. – Красный. Фиолетовая жижа, заменяющая проклятьям кровь, обделывает ей новые колготки, и Сатори брезгливо морщит нос. Ещё после поездки в машине у неё была надежда отстирать их от смазки, но вот эта дрянь плюс шерсть… Она тяжело вздыхает и поднимается на ноги, заодно подбирая ножны от танто. Подходит ближе к Утахиме и заглядывает ей в глаза, против воли улыбаясь – перегоревшая Химе явно дошла до дна в черпании своих внутренних сил из ниоткуда. – Сама идти можешь? – она со смешком кивает ей. – Иди в задницу, Годжо. – огрызается Утахиме и решительно делает несколько шагов, чтобы так же решительно описать дугу и свалиться Сатори в руки. Химе шипит сквозь сжатые зубы и изгибается в судороге. – Носки на себя. – подсказывает Годжо и наклоняется, чтобы подхватить Утахиме под спину и под колени. – Давай, тяни носки на себя. – Свело ноги от перенапряжения? – Нанами задаёт очевидный вопрос, скорее всего, и сам зная на него ответ, просто чтобы заполнить тишину. Он забирает у Сатори ножны, подбирает оброненный Утахиме клинок, и вместе со своим нелепым рубилом убирает в заплечный чехол. – Как же я ненавижу это всё. – обречённо скулит Утахиме, борясь с болью, и, похоже, отказывается от ещё одной попытки встать на свои ноги – Сатори чувствует, как вес в её руках увеличивается. – Надеюсь, Сёко сможет залечить этот кошмар. – она на пробу касается краёв раны на лице, и дёргается от боли. Сатори улыбается, прижимает её к себе и поднимается с ней на руках. – Да брось, шрамы только украша- В глазах плывёт. Она покачивается, руки, будто ватные отростки на тонких проволочках, бессильно разгибаются сами по себе, и Сатори прошивает ужас от этой нахлынувшей слабости – но Утахиме не успевает толком упасть, мгновенно перекочёвывая в вовремя подставленные руки Нанами. Снова этот запах шерсти и сладостей. – Ты издеваешься?! – взрывается Утахиме, обхватывая Нанами за шею для надёжности. – Семпай? – в голосе Нанами она слышит беспокойство, но как же это тяжело. Её кости словно вырезаны из мыла, и Сатори растирает переносицу под очками, давит на акупунктурные точки под основанием бровей, чтобы привести себя в чувство. Истомная ломота накрывает её с новой силой, наказывая то ли за чрезмерную активность, то ли за применение техники, то ли ещё бог весть за что. Только сейчас Сатори чувствует, что озябла, и устало шмыгает холодным носом. Она просто хочет в тепло и под одеяло. В чистоту, в защищённость. – Семпай. – Нанами смотрит на неё из-под растрепавшейся нелепой чёлки настороженным воробьиным взглядом, и Сатори искренне не понимает, как он вообще мог вызвать у неё желание. Ну, кроме желания купить ему вкусняшку с миссии. И желания поддеть при случае. И что эти феромоны с нормальными людьми творят. Она смеётся своим мыслям и на нетвёрдых ногах разворачивается туда, откуда они пришли. – Пойдём, Нанамин. Пока наша принцесса не скончалась от потери крови. – она подкалывает Утахиме, чтобы привести себя в привычное расположение духа. – Не желаю ничего слышать от человека, у которого через рубашку просвечивает пижама с дораэмоном! – язвит Иори. – Не буду вслух вспоминать, сколько раз заставала тебя за просмотром Сейлор Мун, – фыркает Сатори от смеха, – а то Нанами плохо о тебе подумает и бросит. – Нанами! – Утахиме, судя по сдавленному хрипу Нанами, вцепляется в него медвежьей хваткой. – Не смей! Сатори, не сдерживаясь, хохочет во весь голос. Что Утахиме жива, что Нанами нелеп, что дети Фушигуро в безопасности, что к ней снова вернулись течки. Этот бредовый мир, выдуманный психически нестабильным режиссёром, кое-как выстоял ещё один день. Пока они возвращаются к машине, небо из чёрного начинает светлеть в предрассветную серость, добавляя своеобразного уюта ночным улицам. Нанами погружает Утахиме на заднее сиденье, забирается сам и выжидающе смотрит на Сатори из открытого окна. Утахиме с подозрением принюхивается. – Что у вас тут?.. – Не передашь мне пальто, Нанамин? – Сатори улыбается и облокачивается на дверь, ожидая, что Нанами просто возьмёт пальто с сиденья, но он расстёгивает свою сумку для оружия, и, вытряхивая попутно всё остальное, достаёт оттуда плотный рулон её чёрного пальто. – Подожди, ты что, всё это время… – Я не… – начинает он, но, видя умиляющееся лицо Сатори, тут же обрывает свой порыв оправдаться и просто суёт пальто ей в руки. – Бесишь. Сатори хихикает и забирает с сиденья свою сумку, облачается в длинное пальто и плотно завязывает кушак. Ей неожиданно хочется курить, но вместо этого она просто вдыхает ледяной предрассветный воздух полной грудью и поправляет круглые очки на носу. – Ладно, езжайте уже. – Уверена, Годжо? – недовольно косится на неё их водитель. – Распоряжение было… – Давайте. – она дважды хлопает ладонью по крыше над его головой. – Не рискуйте с таким трудом спасённой жизнью. – намекает она на Утахиме. Аргумент оказывается выбран верно, поскольку в следующую секунду она слышит скрип переключаемой передачи. – Сатори. – Нанами бросает на неё такой взгляд, будто они расстаются не на несколько дней, а как минимум навсегда. – Хорошей дороги. – она улыбается, и машина срывается с места, оставляя за собой быстро растворяющиеся облачко выхлопов. Она взглядом провожает чёрный седан до первого перекрёстка, пока он не исчезает за поворотом, и пускается в обратный путь пешком. Втыкает в уши наушники от айпода, цепляет плеер на лацкан пальто и жмёт на плей. Плей подкидывает ей Алекса Гаудино. "Следуй за мной и пойдём туда, где наше место, и брось свои проблемы дома." Она ускоряет шаг и чувствует, как с приятным стуком её кеды отдают по мостовой тротуара. "Поехали со мной, мы можем отправиться в рай любви и радости, туда – никто не знает, куда." Сатори покачивает головой под музыку, любуется своим отражением в тёмных витринах – растрёпанная копна длинных белых волос поверх чёрного пальто и чёрных кругляшек очков. Она прекрасно понимает этот взгляд Кенто, но – нет. Пока что с неё хватит осколков своего сердца, впивающихся в лёгкие под новым углом с каждым неосторожным движением. Ей нужно время перевести дух, и, без обид, она возьмёт этого времени столько, сколько ей будет нужно, и не важно, сколько дружб при этом будет надломлено и сколько моральных принципов попрано. Она ни от кого не отказывается и никого не бросает. Но не более того, будьте добры. Пожалуйста, только не более того. Путь до дома Фушигуро достаточно близкий, и быстрым шагом Сатори покрывает его за полтора часа, заскакивая в ближайший к дому комбини уже в начале восьмого утра. Берёт несколько данго, упаковку мармеладок, три булочки со сливочной начинкой, – потом вспоминает, что через пару часов нужно будет завтракать, – и кладёт в корзину капусту, зелёный лук, креветки и стружку тунца для окономияки. Фиг знает, будут ли дети есть его на завтрак, но это максимум, который Сатори сможет сейчас из себя выжать. Последним аккордом она берёт три жестянки с кофе, все для себя. И сникерс, чтобы зажевать его по пути. Она думает по-тихому влезть через окно, чтобы не будить мелких, но, когда присматривается, видит в окне две темноловосые головы. Головы улыбаются и приветственно машут ей. Ох, будь она их матерью, она бы, наверное, так вскипела. Сатори в три вертикальных прыжка по фасаду добирается до третьего этажа, и, когда дети распахивают перед ней окно, первым делом суёт им в руки пакет с покупками. Но она не их мать. – Вы что, так и не спали, полуночники? – она со смешком стаскивает с ног кеды, прежде чем ступить на пол комнаты, и спешит поскорее ввалиться в дом, чтобы не выпускать драгоценное тепло. – Годжо-сан, да мы… – Цумики со смущённой улыбкой держит пакет. – Научись заходить нормально. – хмурится Мегуми, этот микроскопический рыцарь своей сестры. – Заставь меня. – высокомерно ухмыляется Сатори и щёлкает его по лбу. Мегуми потешно злится, Цумики хихикает, а Сатори проходит в прихожую, чтобы оставить там верхнюю одежду. Ощущение собственной грязности усиливается. – Цумики, ты умеешь готовить окономияки? Сколько тебе лет? – Восемь. Умею! – Цумики смотрит на неё сияющими глазами. Без задней мысли Сатори говорит: – Тогда я сейчас схожу в душ, а ты пока приготовь нам завтрак, лады? О том, что оставлять готовку на детей восьми и шести лет, возможно, было не слишком дальновидно, Сатори задумывается только через двадцать минут лёжки в горячей ванне, когда к ароматам мыльной клубники и персика примешиваются горелые нотки. Она завязывает волосы в полотенце, надевает пижаму и выглядывает из ванной. – У вас что-то горит. – Нет-нет! Это ничего! – нервно машет руками Цумики. – Всё в порядке! – Быстрее, выброси! – шипит Мегуми. Сатори подходит к плите и, выпятив нижнюю губу, с недоумением гипнотизирует чёрное дно сковородки. Запах горелого усиливается. – Погодите, а где… – Сейчас-сейчас, я просто, – Цумики поддевает лопаткой эту абсолютную темноту, и в этот момент Сатори осознаёт, что то, что казалось ей пустым сковородочным дном, оказывается настолько сгоревшим донцем капустного омлета. Цумики быстро его переворачивает, и с другой стороны он оказывается приятной умеренной румяности. – Я просто отвлеклась, и он подгорел… Совсем немного… Оба Фушигуро натянуты, как струны, только Цумики больше боится, а Мегуми за её плечом скорее готов атаковать. Волчата, брошенные своими родителями слишком рано, и оттого привыкшие держаться только друг за друга. Сатори берёт палочки и отколупывает наименее горелый краешек окономияки. – Да ты бы и сама!.. – озлобленно шипит на неё Мегуми. – Не слушайте его, Годжо-сан. – Цумики закрывает его своей спиной. – Между прочим, – медленно жуя, говорит Сатори задумчиво так, будто и не слышала их двоих, – это довольно вкусно. Ты правильно отмерила приправы, и муки не слишком много. У Цумики светлеют глаза. – Капусту крупновато, конечно, нарубила, но для твоего возраста очень достойно. – Сатори улыбается ей и опрокидывает содержимое сковородки в мусорный бак. – Давай так – ты ещё раз сделаешь тесто, а я пожарю. Идёт? – Ага! – Цумики берёт оставшуюся капустную соломку, сгребает в миску для смешивания и собирает остальные ингредиенты. Мегуми подходит ближе и недоверчиво буравит Сатори взглядом из-под нахмуренных бровей. Он Сатори по пояс, и если раньше его повадки маленького взрослого вызывали у Сатори только улыбку, то сейчас она готова отнестись к ним серьёзнее. Не с пустого места этот мальчик успел стать таким. – Не пытайся втереться в доверие, Годжо. – бубнит этот пацан, несколько часов назад во сне приползший к ней под тёплый бок. – Дело не в доверии. – Сатори присаживается на корточки, чтобы сравнять уровень их глаз, и понижает громкость голоса. – Твоим условием была безопасность Цумики, помнишь? А моим – твой прогресс. Мегуми, насупившись, слушает её молча, ожидая продолжения. – Я выполняю свою часть нашего договора, но здесь вы не в безопасности, и никогда не будете. А ты, тем временем, не прогрессируешь. – она тычет его пальцем между бровей, разглаживая залёгшую там морщину. – Поэтому в следующем месяце я заберу вас к себе, и ты начнёшь тренироваться. – Все вы одинаковые. – Мегуми, хмурый как туча, отталкивает её руку, и Сатори на секунду становится любопытно, какой же вторичный пол у него проявится с возрастом. Наверняка альфа, как и у его отца. – Ставлю зуб, что я – не худшее из того, что ты повидал. – усмехается Сатори и, поднимаясь с корточек, треплет Мегуми по макушке и на секунду притягивает его к себе, зарываясь носом в тёмные волосы и вдыхая густой запах. Мегуми пахнет сливочной карамелью и детским мылом. Как и любой ребёнок. – Что ты творишь?! – уязвлённо вскрикивает он и растирает макушку, как будто Сатори её чем-то замарала. – Пытаюсь заглянуть в будущее. – усмехается она и растирает ладони. Голод колет желудок. – Ну что, Цумики, как там тесто? *** 2014 – Всё готово. Сатори протягивает ему тоненькую папку, большим пальцем прижимая к ней сверху карточку удостоверения с фотографией. Нанами Кенто, шаман первого класса. – Вот так просто? Сатори приспускает очки на кончик носа, чтобы смотреть Нанами в глаза. – Месяц наблюдений не выявил ничего подозрительного с твоей стороны. – она пожимает плечом. – Ходишь в офис, в булочную, иногда в качалку. С проклятиями или заклинателями проклятий не контактируешь. Хотя работа у тебя, будем честны, – она высовывает кончик языка и издаёт полный шутливого отвращения звук, – тоска зелёная. – Эта работа ничем не лучше. – чеканит Нанами. – Так ты из-за меня решил вернуться? – лукаво улыбается Сатори. – Выбирая из двух зол, выбрал то, где есть твой любимый семпай? – Много чести. – Нанами складывает руки на груди. Он определённо стал немногословнее. В последний раз, когда Сатори его видела, он был подростком-переростком, с непропорционально длинными руками, сомнительной чёлкой и постоянной кислой миной вместо лица. Она была в курсе, что после выпускного он не зашёл к директору Яге за своим удостоверением шамана, и перестал отвечать на звонки. Кто-то из персонала нашёл его в одном из офисов средней руки, где он сообщил, что отказывается работать на колледж в частности, и отказывается от шаманской стези в целом. Сатори тогда выдохнула, что не раздула костёр из проскочившей между ними искры, и с головой ушла в работу, которой с уходом Нанами стало ещё больше. И вот проходит четыре года, и перед ней стоит измождённый скуластый молодой мужчина, в строгом костюме, с аккуратной причёской, с ненавязчивым парфюмом. Его голос стал ниже, руки стали крепче, а манера держаться стала более скупой и выдержанной. Сатори жалеет, что не надела сегодня свою повязку на глаза, чтобы иметь возможность беззастенчиво пялиться на него столько, сколько ей хочется. С другой стороны, Нанами ограничен тем же, и от Сатори не скрывается ни один его взгляд, брошенный на её ноги в капроновых колготках, или на её волосы. – В любом случае, предлагаю для начала оценить твою форму. – Сатори направляется к тренировочной площадке и на ходу собирает волосы в высокий хвост, подставляя бритый затылок мягкому дуновению апрельского ветра. – Хочу убедиться, что за четыре года щёлканья по клавиатуре ты ещё отвечаешь требованиям первого ранга. – Конечно. – Нанами снимает пиджак, отбрасывая его на скамью, и закатывает рукава. – Только один вопрос – ты теперь всегда с этими звёздочками на голове ходишь? Он указывает себе повыше виска, и Сатори, хватаясь за голову, нащупывает три заколки. Блин. Так он поэтому туда так смотрел? – А-а-а, это Цумики. С утра хотела меня накрасить, но там вышло полное фиаско. – она задумчиво трогает заколки, но решает их оставить, чтобы случайно не потерять. – Забыла снять. – Цумики? Ученица? – Нанами достаёт из-за спины свой обмотанный клинок и откладывает к пиджаку. – Не-е, учеников мне пока не дают. – она выбирает такой ответ, который позволяет не ответить по сути. – Разумно. – кивает Нанами. – В смысле? – Сатори чувствует, как заводится с полоборота, но старается этого не показать, пряча за формальной улыбкой. – Разумно не доверять тебе учеников. – Нанами же говорит таким нейтральным тоном, каким одинаково удобно сообщать и о большой выручке, и о дыре в бюджете. Натренировал, сидя в офисе. – Сомневаюсь, что ты сможешь научить их чему-то хорошему. – Ты что, на драку нарываешься, Нанамин? – фырчит Сатори, чувствуя, как с неё, будто змеиная кожа, слезают прожитые года, и вот ей уже не мудрые двадцать четыре года, а снова задиристые шестнадцать. – Именно так. – Нанами, успевший намотать галстук себе на кулак, встаёт в боевую стойку, и Сатори слышит улыбку в его голосе. – Нападай, семпай. Она сбрасывает с себя безграничность и бросается на него. Первые удары ощущаются как первый глоток тёплого воздуха после затяжной зимы. Они обмениваются кулачными ударами и пинками, блокируют, пытаются взять друг друга в захват, делают подсечки. Их нападение друг на друга чередуется – несколько ударов наносит Сатори, проводит захват, терпит неудачу и отступает, блокируя один удар за другим и подпрыгивая над подсечкой. Чувствуется разница в предпочтительном виде боя: если Сатори не чурается высоких ударов ногами, требующих значительной растяжки, то Кенто предпочитает работать руками, силой ног обеспечивая устойчивость корпуса. Они разогреваются, и чем дальше, тем чаще стараются провести контратаку вместо блока, не дожидаясь, пока соперник соберётся с мыслями после неудачного удара. Сатори укрепляет тело проклятой энергией, чтобы не заработать с десяток чёрных синяков после увесистых ударов Кенто, но это не страхует её от болевых захватов и ударов по слабым местам. Сатори чувствует, как дышать становится полнее. В последнее время единственным, с кем она сражалась в тренировочных поединках, был одиннадцатилетний Мегуми, при прочих его достоинствах – слишком слабый, чтобы вкладывать в драку с ним хотя бы десять процентов своей силы. Основным её соперником в этих сражениях была собственная скука, и вот с ней Сатори боролась изо всех сил. Она обещала и себе, и Мегуми, что поможет ему раскрыть его потенциал, а для этого была нужна неотступная каждодневная работа. Рукопашный бой, контроль проклятой энергии, владение техникой. Да она вложила в него столько, сколько ни один магический колледж ни в одного студента не запихает. Конечно, борьба с Нанами является борьбой наравне только пока они не используют проклятые техники, но даже это приносит Сатори несравненно больше удовольствия. Левой, правой, прыжок, уворот – она на ходу думает, какие в стиле боя Нанами есть слабые места, и как обернуть их против него. Подпрыгивает и лягает его ногой в корпус – он стоит, как скала, мгновенно перехватывает её за лодыжку и, придавая инерции разворотом на месте, предпринимает попытку швырнуть её о землю, за что получает ступнёй в нос и подсечку. Сатори охватывает азарт, приятно пьянит, пока они обмениваются ударами, и, даже зная исход спарринга заранее, она вовлекается в схватку. Она пытается вынудить Нанами совершить удар ногой, чтобы обернуть плохую растяжку против него, но он не поддаётся на намеренные провокации и продолжает осыпать её градом ударов, в которых он уверен наверняка. Нанами не из опрометчивых, и Сатори пытается сообразить, как пошатнуть эту рамку в пределах одного боя. Ответ приходит такой же сумасбродный, как и она сама – пусть у неё прямо сейчас и нет течки, но небольшим объёмом феромонов она управлять в состоянии. А, учитывая собственную разогретость дракой, достать эту опцию из закромов оказывается даже проще, чем она ожидала. Сатори использует возбуждение от битвы, чтобы подогреть в себе страсть – отмечает, какие у Нанами сильные руки, твёрдый пресс, как капля пота сбегает по его шее за шиворот рубашки, как он дышит сквозь зубы. – Ты в курсе, что это против правил? – пропустив два удара по печени, Нанами перехватывает её за запястье и притягивает к себе. – О, извини. – ехидно улыбается Сатори и наклоняется к его уху, чтобы прошептать. – Напишешь служебную записку в отдел кадров? Вместо ответа она получает коленом в живот, и, о – он наконец работает ногами! Злой гений Сатори ликует. Очевидно, он старается не подпускать её слишком близко, чтобы минимизировать действие феромона, поэтому Сатори начинает кружить вокруг него, иногда выманивая на атаки. Нанами, осознанно или нет, атакует её ногами неохотно, поэтому Сатори решает расставить ловушку, затуманив свой план, и убедить его в том, что атаки ногами это лучшее решение. И начинает пропускать удары. На каждый удар рукой она отвечает блоком, но каждому удару ногой позволяет пройти точно в цель. Каждый удар рукой оборачивает чувствительной контратакой, в то время как удар ногой просто блокирует. Пять, десять, пятнадцать ударов. Нанами расслабляется и переходит в нападение. Бросок, левой, правой, замах ногой – вот оно! Сатори перехватывает его за лодыжку, закидывает её себе на плечо (она всё ещё выше Нанами), и, удерживая там, совершает наскок вперёд. Нанами задавливает в себе болезненный рёв, когда она практически сажает его на вертикальный шпагат. Он смотрит на неё в упор, закусив губу, хватает рваные вздохи от боли, и Сатори, щадя его, делает полшага назад, уменьшая угол натяжения. – Сдаёшься, Нанамин? Зелёные глаза напротив горят возмущением, он вцепляется в её плечи и приподнимается на носке, чтобы ослабить боль. – Годжо-сенсей, что за непристойности посреди рабочего дня! – кричат из окна учебного корпуса студенты, чьи вылазки на мисии она изредка курирует. – И правда, семпай, отпусти меня. – сцеживая по слову напряжённым от боли голосом, просит Нанами. – Так ты сдаёшься или нет? – она придвигается чуть ближе, и Нанами резко втягивает воздух носом, морщит переносицу и похлопывает её по плечу вместо ответа. Сатори вместо ответа это не засчитывает. – Сдаюсь. – шепчет Нанами скованным голосом. Пара светлых прядок выбилась из укладки и упала ему на лоб, виски взмокли. Он заглядывает ей в глаза в упор и повторяет. – Сдаюсь. Наконец-то бесцветное выражение стёрлось с его лица. Сатори хочет, чтобы он умолял её о пощаде, хочет вгрызаться ему в шею и слушать, как он будет скулить, но вместо этого она закусывает удила кровожадности и, удерживая его лодыжку, без резких движений снимает его ногу со своего плеча. Нанами покачивается, и она позволяет ему держаться за себя. – Идти можешь? – они стоят ближе, чем стоят чужие или просто знакомые люди, и это ощущается хорошо. Правильно. – Пока не знаю. – Нанамин опирается локтём на её плечо, прячет лицо в ладонь и выдыхает от облегчения. – Вечно ты ничего не знаешь. – поддёвка ради поддёвки. – А ты не знаешь меры. – он улыбается так, как улыбается только Нанамин – оттенком голоса, и больше ничем. Не смеётся, не ухмыляется, не фыркает, не хихикает. – Годы идут, мозгов не прибавляется. Сатори лучезарно улыбается. – Да, это я. – и не может удержаться. – К тому же, девушки у тебя нет, так что срамиться неудачно порванной в драке задницей не перед кем. – Я тебя сейчас ударю. – бурчит Нанамин, не меняя позы. Он склонился головой в пространство между ними, поддерживая лоб ладонью, и продолжает медленно приходить в себя после схватки, но что если, только предположение – Сатори делает полшага вперёд, чувствуя, как электризуются кончики её пальцев. Вдалеке звучит звонок окончания урока, Нанами поворачивает голову к ней, и, мазнув кончиком носа по горячей шее, с силой втягивает воздух. Если бы у Сатори ещё были волосы на загривке, они бы встали дыбом. – Что ты делаешь? – она рассчитывала произнести это громче, но выходит до глупого тихий шёпот. – А ты? – голос Нанами низкой вибрацией проникает ей под кожу, одновременно расслабляя мышцы и поджаривая мозг. Сатори делает шаг назад и заглядывает ему в глаза. – Порчу тебе репутацию, конечно. Утахиме на это вспылила бы и попыталась залепить Сатори пощёчину, Мей Мей согласилась бы, что падать ниже им некуда, и поцеловалась бы с ней прилюдно, Сузуму… наверное, просто тепло усмехнулась бы. Но Нанами Кенто это Нанами Кенто, даже спустя четыре года офисной возни. – Понятно. Учту это на будущее, если такое повторится. – он подтягивает расхристанный узел галстука, и у Сатори складывается озорное ощущение, будто они только что совершили нечто ужасно непристойное. – А ты надеешься, что повторится? – Сатори подкалывает его, и момент исчерпывает себя – они делают шаг друг от друга: Нанами отходит к скамейке, Сатори – к краю площадки. – Я стараюсь учесть все возможные варианты. – он вдевает клинок обратно в ножны на своей спине, и набрасывает пиджак. – Что скажешь по результатам проверки? – Ммм. – она подпирает нижнюю губу указательным пальцем. Нанами старается держать лицо, но, судя по напряжению в бровях, слишком поздно понимает, что задал этот вопрос не тому человеку, от которого хотел бы услышать на него ответ. Блин, как бы так ответить. – Ну-у, приемлемо. – Ясно. – Нанами подбирает со скамьи папку и направляется прочь. – Нет, ну правда, нормально! Ты неплохо справился! – Сатори спешит за ним, перебирая варианты, которые позволят ей подбодрить Нанами в пределах допустимого для неё радиуса честности. – Для первого класса очень достойно! Нанами не закатывает глаза только потому, что с годами наверняка начал считать этот жест слишком грубым. Вместо этого он бросает долгий взгляд в небесную высь и негромко вздыхает. Сатори не сдаётся. – Ты постарался, и это было заметно! – Извини, не стоило спрашивать. – он идёт размеренно, не прибавляя шагу и не замедляясь. – Успел забыть, как ты смотришь на подобные вещи. Сатори улыбается. Крыть нечем – он прав. – Именно поэтому твой взгляд наверняка будет не менее ценным для детей, чем мой. – она склоняет голову. – Не хочешь преподавать здесь? Вместе со мной. – Уволь. – Нанами дёргает плечом. – Я и дети? Я не умею заботиться о других. Ей вспоминается, как он заметил её стресс и недосып, как взял пальто на случай, если она замёрзнет, как самовольно отрядился с ней на задание только потому, что она (как ему показалось) была ослаблена течкой. – Что-то мне подсказывает, что это не совсем так. – она хитро улыбается, и Нанами хмурится, видимо, понимая, на что она намекает. – Те времена давно прошли. Она закидывает руку ему на плечо, – ожившая старая привычка, – и насупленно бормочет. – Нанамин, перестаёт жить только то, что ты сам убиваешь в себе. – она тыкает его пальцем в щёку. – Так нельзя. – К сожалению, не всё, что я хотел бы убить в себе, действительно умирает. – они дошли до входа, и Нанами сбрасывает её руку и разворачивается к ней, своей светлой головой и серым костюмом выделяясь из яркого фона сочной зелени и алых ворот. – Как ненависть к переработкам, например? – Или пагубное пристрастие к хлебу. – Или любовь ко мне? – Да. – Нанами говорит это голосом обречённого. – Или это. Сердце в груди спотыкается и пропускает удар. Точно, они ведь больше не школьники, предпочитающие спускать на тормозах или избирательной слепоте то, о чём сложно говорить вслух. – Нанами, я… – Я не жду взаимности, и ни на что не рассчитываю. Честно говоря, – он смотрит на неё, не смущаясь, и от этого самой Сатори становится неловко, – сам не знаю, зачем это сказал. Это непривычно. – Все шаманы – себе на уме. – улыбается Сатори. – Пожалуй, так. – его лицо озаряется унылой полуулыбкой, и он разворачивается уходить. – За это я их и презираю. – Нанами, подожди. – она подходит ближе, но он спускается по лестнице, не оглядываясь. – Вот так и уйдёшь? – Оставь при себе. – он машет ей тыльной стороной ладони. – Мне не нужен ответ прямо сейчас. Сатори смотрит ему в спину, невольно задумываясь, это настолько раздались вширь его плечи за несколько лет, или это скорее визуально пиджак создаёт такую иллюзию. Смотрит и удивляется своим девчоночьим мыслям, своему девчоночьему томлению в груди, всей мелодраматичности вот этой вот сцены и тому, насколько круто и пуленепробиваемо хочет выглядеть считающий себя отвергнутым Нанами. Не хватает только дождя, ну и чтобы она побежала за ним с криком “Кенто! Послушай же меня, дурачина! Я люблю тебя больше жизни!” – и после этого бросилась ему на шею. Затем они обязательно должны слиться в страстном поцелуе. А теперь реклама сухих завтраков. Она складывает ладони рупором, поскольку, пока она предавалась своим мыслям, Нанами успел уйти достаточно далеко, и кричит: – А я сразу сказала, что ты вернулся только ради меня! – Нанами дёргает головой, но не оглядывается. – Больше не пытайся обмануть меня, Нанами-чан, ты плохой лжец! Ладонь, пару минут назад надменно махавшая ей своей тыльной стороной, складывается, оставляя только средний палец. Сатори смеётся, не сдерживаясь. Её вкус в людях: заботливые и слишком правильные конченные придурки. *** 2015 Нанами и правда ни на что не рассчитывал, это выяснилось достаточно быстро – он звонил ей только по работе. Виделся с ней только на редких шаманских совещаниях, ну или если Яга вызывал его к себе на ковёр, и Сатори успевала переброситься с ним парой слов в кампусе. У них больше не было совместных миссий, даже случайных, даже в формате “срочно прийти на помощь”, ведь они оба стали достаточно сильными. Не было тренировочных спаррингов, программа обмена опытом на учителей не распространялась – в общем, не было ничего, что разбавило бы скуку Сатори. И ничего, что дало бы ей прочувствовать возвращение Нанами более ярко, чем его звонок раз в месяц с просьбой прекратить присылать ему цветы и драчливые игрушки Яги. Сатори чувствовала себя обманутой. Вот так появиться из ниоткуда, огреть её своим признанием, как мешком по голове – и? Она чувствовала себя человеком, которому показали классный тизер, а потом оказалось, что это просто монтаж с ютуба, имитирующий промо к несуществующему сериалу. Она ожидала, что Нанами будет краснеть в её присутствии, или будет искать тактильного контакта, или будет назначать свидания, будет слать ей смски с сердечками и пожеланиями доброго утра или приглашать в гости. Утахиме, наверное, обоссалась бы от смеха, узнай она хоть одну десятую горестного разочарования Годжо Сатори, но Сатори и не тупица, чтобы разносить всем вокруг свои сердечные муки. В отличие от той же Утахиме, которая в их последнюю попойку половину вечера ревела в жилетку им всем по очереди о том, как её бросил тренер из спортзала, где она пыталась накачать задницу. Зачем качать задницу, когда ты каждый день ходишь в хакама размером с Сендай, самым трагичным образом осталось не прояснённым. Но то был март, пора любви (во всём остальном мире) и разбитых сердец (в их отдельно взятой компании) – сейчас же за окном август, Утахиме впервые доверили вести класс второгодок в Киото, и киотская школа одержала победу над токийской. В чём подпитая Утахиме без сомнений видела львиную долю своего вклада. – Удивительно, что даже имея сильнейшую в преподавателях, они все равно не смогли победить. – язвит она, не стесняясь, и, держа кружку пива в руке, совершает такой широкий жест, выражая своё надменное признание Сатори, что от пролития её спасает только старая философская дилемма. Стакан наполовину пуст. – Я пока что не их учитель, так что со следующего года поблажек не жди, Утахиме. – улыбается Сатори, потягивая свою безалкогольную голубую лагуну. Посреди круглого стола, вокруг которого они расселись, сложена башня дженги, и Сёко аккуратным, но резким движением выуживает из её основания деревянный блок. – О-о-о, так они ещё не сделали тебя учителем? Какая досада. – Утахиме облокачивается на спинку дивана, полуобернувшись к Сатори, и прислоняется виском к собственному кулаку. Её глаза пьяно блестят, щёки раскраснелись, и наверняка она кажется себе королевой вечера. Сатори балдеет от этой девушки. – Брось, Утахиме, я не так давно стала главой клана, у меня и без колледжа сейчас дел навалом. – она широко улыбается, когда видит раздражённую искру в карих глазах Утахиме. – А преподавание – лишь вопрос времени. Ты это не хуже меня знаешь. – Пей каждый раз, когда Утахиме оскорбляется. – с несвойственным ей нетрезвым озорством предлагает Мей Мей. Нанами разливает клюквенную водку для себя, Сёко и Мей Мей, и все трое, как по команде, берутся за стопки. – Я абсолютно точно не! Оскорбляюсь! – отрезает Утахиме. Стопки с характерным звяком встречаются над столом. Сатори пробирает на смех, и Утахиме пытается ткнуть её под рёбра. Они пьют, наверное, уже третий час, и третий час Сатори высматривает Нанами – его сдержанные улыбки, его реплики, скупая мимика, выдающая эмоции. В компании он держится более непринуждённо, но это выражается скорее позой тела – ноги расставлены шире, рукава закатаны до локтей, галстук снят, руки движутся более свободно. Когда у них с Мей Мей завязывается болтовня о финансах, он жестикулирует так активно, описывая какой-то график корреляции, что случайно сворачивает со стола бутылку лимончелло. Сатори успевает перехватить её буквально на секунду раньше, чем это делает Нанами, и крепкая хватка его ладони поверх её собственной раскалённым тавром отпечатывается у неё на коже. Она, конечно, не пьёт, но спиртовые пары от этих алкоголиков, кажется, тоже дали ей в голову. Иным образом она не может объяснить собственную замершую реакцию; пусть и буквально мгновение, Нанами смотрит на неё с напряжённым сосредоточением, а она, как ошарашенная, только и может, что смотреть на него в ответ, приоткрыв рот. Шутка? Подколка? Подстёбка? Мгновение тянется, как резиновое. Сбрасывает наваждение Сёко, кашлянув и с детективной проницательностью выгнув бровь. – Девочки, вы сейчас видели то же, что и я? – ухмыляется она, не отрывая взгляда от Сатори, и Мей Мей с Утахиме подтягиваются к ней ближе. – Между вами что-то есть, ребята? – улыбается в стакан с газировкой Мей Мей. – Между ними точно что-то есть. – возбуждённо пыхтит Утахиме в своё пиво. – Между нами ничего нет. – отрезает Нанами и смотрит на Сатори. Смотрит, видимо, ожидая поддержки с её стороны. Подтверждения, вообще-то, объективного факта. Между ними и вправду ничего нет. Сатори молчит, чувствуя, как пары алкоголя впитываются в её организм. Не может же она пьянеть от чего-то другого. – Охренеть. – впечатлённо шепчет Утахиме. Нанами непонимающе щурится. – Мей Мей, у тебя хорошая интуиция на такие штуки. Давай, не задумываясь, – Сёко наполняет свою стопку и придвигается к Мей Мей, – кто из этих лоботрясов влюблён сильнее? – Сатори, конечно. – по-лисьи улыбается Мей Мей. Сатори невольно ухмыляется от раздражения, собираясь с мыслями, даже не представляя, что в следующую секунду её возмущение выбьет джек-пот. – Пей каждый раз, когда всем сердцем сочувствуешь Нанами. – кладя руку на сердце, Утахиме поднимается со своего места и вытягивает руку над столом. Встают все, даже Нанамин, и три стопки встречаются со стаканом пива аккурат над башней дженги. – Не верю своим глазам! Да, безалкогольный мохито. – кивает она подошедшему официанту. – Нанамин, и ты туда же! – Я тоже сочувствую себе всем сердцем. – Нанами смотрит на неё с притворным отторжением, но Сатори видит удивление, притаившееся на дне его глаз. – Да у тебя его нет. – обиженно цыкает Сатори. – Милые, не ссорьтесь. – Мей Мей закусывает водку клубничиной в сахарной глазури. – Действительно. Не всё же одному Нанами сохнуть по нашей единственной и непревзойдённой. – Сёко тянется за моцареллой в панировке, но, встретившись взглядом с Нанами, не доносит закуску до рта и победно усмехается. – Что? Думал, я не заметила? Утахиме не выдерживает и ржёт так, что падает на диван пластом, создавая полную иллюзию, что рухнула под стол. Сатори торжествует. – Он влюбился первым… – трогательно выпятив нижнюю губу, Мей Мей протягивает согнутую руку со стопкой к Сёко. – Но она влюбилась сильнее. – Сёко досказывает вторую половину тамблеровского мема, который Сатори знает только благодаря Цумики, и они пьют на брудершафт. Нанами осушает свою стопку следом. – Вау, я поражена. – Сатори облокачивается на стол и ставит голову на кулак, чувствуя, как у неё горят щёки. – Алкоголь пробуждает в вас поистине экстрасенсорные способности. – Мы вас не осуждаем, если что. – возвращаясь к полузабытой дженге, Мей Мей выбирает наиболее безопасный блок для вытаскивания, и водружает его сверху. Сёко кивает в подтверждение её слов. Утахиме давится смехом с соседнего дивана: – Я! Я осуждаю! Я! – Что-то диванные тараканы совсем разбушевались, уже стали человеческим голосом разговаривать. – льёт яд Сатори. – Кстати, никто не видел Утахиме? Куда-то она пропала. – Иди в задницу, Годжо! – победно ликует Утахиме, и над краем стола появляются два её кулака, воздетые к потолку. – Как всё-таки мало ребёнку нужно для счастья. – Сатори переводит взгляд на Нанами. – Глянь, ещё немного, и она лопнет от смеха. Нанами отвечает ей взглядом, полным подозрения. Не отвлекается от того, что по-настоящему его волнует. – Утахиме, твой ход! – Мей Мей чуть повышает голос, чтобы Утахиме точно её услышала, и нежно улыбается, когда та появляется в поле зрения. – Проигравший платит за всех, помнишь? – Я не проиграю. – самодовольно закатывает рукава Утахиме. – Не после того, как мои студенты одержали такую ослепительную победу сегодня. Она уверенным движением вытягивает блок, и башня, поначалу устоявшая, скорбно качнувшись, рассыпается на все свои пятьдесят четыре палочки. Сатори со смешком присвистывает в образовавшуюся паузу. – Что ж, кажется, карета снова превратилась в тыкву. – она сбрасывает смс-ку с адресом кабака своему водителю и переводит полный святого сочувствия взгляд на Утахиме. – Потянешь, Утахиме-семпай? Утахиме просит счёт и переводит возмущённый взгляд с Нанами на Сёко. – Ах вы алкоголики! – Я готов… – Нанами лезет в нагрудный карман пиджака. – Оставь. – огрызается Утахиме. – В следующий раз. – Ладно, приятно было посидеть. – Сатори поднимается с места и одаривает их вежливой улыбкой. – А теперь я с вынуждена откланяться. Утахиме, рада была повидаться. Сатори улыбается вполне искренне, но Утахиме всё ещё дуется за счёт, поэтому прощаются они на такой ноте. Возможно, навсегда, – Сатори никогда не исключает такой возможности, – но, что ж, значит будет так. Когда она выходит на свежий воздух, то попадает под моросящий дождь, и контраст прохладной ночной влаги ярким мазком выделяет для неё жар собственных щёк. Дверь за её спиной открывается, и следом за ней из кабака выходит Нанами. Смотрит в собравшиеся тучи и вздыхает вместо слов. Она не смотрит на него, и он не смотрит на неё тоже. Прошедший вечер толстым слоем пыли оседает между ними. С влажным шорохом подъезжает машина, и водитель кивает Сатори из-за руля. – Подвезти тебя? – она спрашивает, не глядя, не касаясь, не ища отражение Нанами в каком-нибудь окне или зеркале. – Я сам… – он замирает на полуслове, и они остаются в белом шуме падающих капель, да тихом урчании мотора. – Да. Спасибо. – Забирайся. – Сатори улыбается, и они залезают на заднее сиденье. Нанами называет водителю свой адрес, и они мягко трогают с места, не пытаясь завязать беседу. Водитель включает какую-то тихую бесцветную музыку, и Сатори кемарит с открытыми глазами. Почти двенадцать ночи, да и день сегодня был длинный. Сначала завершение программы обмена, потом поздравление победителей, потом церемонное застолье преподавателей и директоров обоих колледжей, и затем вот эта их традиционная попойка. Неужели со стороны настолько видно, что она заинтересована в Нанами? Зудящая и до конца не сформулированная мысль вращается в её голове, и Сатори думает её против воли. А если это настолько видно со стороны, то почему это не видно ей самой? Всё дело в Нанами, они просто не понимают этого. Это он забросил ей удочку и оставил ни с чем, он всунул ей свои чувства, – хотя нет, даже не чувства, это рисунок ключа, – и затем самоустранился. Он заставил её чувствовать что-то, а затем сделал вид, что это всё неважно. Сатори чувствует фантомную застарелую боль и внутренне собирается в кулак. Она не влюбилась, чёрт возьми. Только не это снова. Когда машина тормозит у парадной, Нанами открывает дверь и оборачивается с ней. Смотрит сосредоточенно, собирается с мыслями. – Семпай, зайдёшь в гости? – Я не… – осекается Сатори и расстроенно улыбается, ловя себя на повторении того же диалога, который у них сложился на выходе из бара. – Хорошо, давай. В конце концов, она никогда намеренно не старалась оградить себя от людей. А Нанамин, кажется, сейчас пытается предпринять то, что не вызовет у Сатори очередную волну холода по плечам. Ведь он зовёт её к себе. Она отпускает водителя, рассчитывая, что, даже если что-то пойдёт не так, просто доберётся до поместья своими силами, и следует за Нанами. Молчание волочётся за ними по лестнице, втискивается с ними в лифт, и только когда за ними закрывается дверь его квартиры, Сатори чувствует мнимое облегчение. Возможно, потому, что наконец смотрит Нанами в глаза. – Я не сплю с людьми в состоянии алкогольного опьянения. – Конечно, я мог упустить что-то, – Нанами снимает ботинки и уходит вглубь квартиры, на ходу сбрасывая с себя пиджак, – но, насколько я помню, ты сегодня не пила. Сатори давится смешком. – Трезвый Нанамин никогда бы так не сказал! – она тоже разувается и по инерции вслед за Нанами снимает свою рабочую чёрную куртку, оставаясь в белой сорочке и чёрной юбке-шортах. За годы драк и вылазок она не нашла ничего и близко такого же универсального по соотношению красоты и удобства. Хотя с годами зимой стала заменять их на простые брюки. Она настигает его на кухне, где Нанами, единственным источником освещения включив лампу на вытяжке, принимается варить кофе в турке. Он предлагает и ей, но Сатори отказывается, вместо этого залезая в холодильник в поисках газировки. В холодильнике обнаруживается только кувшин холодного чая с персиковым соком. – Кстати, почему ты не пьёшь? – Нанами действительно не выглядит пьяным, разве что его движения чуть более раскованны – но после того числа шотов ликёра и водки, что он опрокинул за вечер, Сатори не ручается за сохранность его умственных функций. – Потому что это опасно для окружающих. – Сатори наполняет стакан холодным чаем, и на вкус он оказывается буквально лучшим, что она пробовала за последние несколько лет. Она блаженно улыбается, и, судя по мелькнувшей тени удовлетворения на лице Нанами, он записывает это себе на счёт. – Я напилась всего раз, когда мы были в караоке с Сузуму и Сёко, и так вышло, что мои глаза расфокусировались на молекулярном уровне. Я окосела до такой степени, что перестала различать верх и низ, и решила прорубить выход из этой мешанины, применив “синий”. – она хихикает, перебирая воспоминания. – Хвала Сёко, что никто из гражданских не погиб тогда. Нанами смеётся тёплым грудным звуком, не раскрывая рта. – Но! Зато тогда я поймала вдохновение для создания своей территории, так что плюсы в этом тоже есть. – Сатори чувствует, как спадает застывшее напряжение в её плечах, и как с этим она на шаг ближе возвращается к истинной себе. К своей беззаботности, которую она так ценит, и своей искренности, которую тщательно скрывает от всех. – Если ты способна обернуть себе на пользу даже самую проигрышную ситуацию, то, позволь осведомиться, – кофе закипает, и Нанами выключает газ, и, не дожидаясь выпадения осадка, наполняет маленькую чашку, – что ты делаешь, когда выкрутиться не получается? Сатори думает, что он имеет в виду сегодняшний вечер, но ей, как и обычно, в первую очередь приходит на ум Сузуму. – Тогда я просто притворяюсь, что всё нормально. – она улыбается, и улыбкой этой и защищается, и нападает. – И живу дальше. – Если твоё притворство выглядит как заказ букетов ко мне домой и глупые открытки в моём почтовом ящике, то я боюсь представить, что начинается, когда ты действуешь всерьёз. – он отпивает из кружки. Сатори, не меняя своего положения, то есть так же подпирая холодильник плечом, протягивает руку к его лицу. Медленно, как с суровым псом. Нанами замирает и сглатывает, когда она, кончиками пальцев касаясь его переносицы, снимает с него очки и откладывает их на столешницу. – Ты пригласил меня, чтобы узнать? Слишком быстро, она видит по его глазам. Он не успевает, и она не будет его подгонять – но и себя притормаживать не собирается. Она выдержит этот рассинхрон, особенно если не придётся его выдерживать в одиночку. Хотя бы сейчас. – Когда ты поняла?.. – поняла, судя по интонации, что чувствуешь что-то, что хочешь, или что испытываешь взаимность, или, может, она пальцем в небо угадала его намерения – Сатори даже не пытается домысливать за Нанами то, что он пытается у неё выпытать. – Ты тоже, я вижу, хочешь только получать ответы, но не хочешь сам отвечать. – она складывает руки на груди и прислоняется виском к холодильнику. – В эту игру можно играть вдвоём, знаешь ли. В ней нет враждебности, только безобидное заигрывание, но Нанами хмурится, как будто собирается с силами, чтобы ответить что-то эдакое. Без очков его лицо выглядит беззащитно, отчего складка между его бровей вызывает у Сатори трогательное умиление. – Я пригласил тебя, чтобы… – осекается, на ходу меняет формулировку. – Я хотел… Ты… – Не торопись. – в тусклом полумраке кухни Сатори складывает ладонь и рассматривает лунки своих ногтей, заодно проверяя, насколько под ними чисто. – Я не обижусь, даже если ты неудачно сформулируешь. Нанами выдыхает и пробует заново. – Я не прячусь от тебя, и не буду навязываться, семпай. Не в моих правилах делать мои чувства проблемой других людей. Но после слов Мей Мей и Сёко я подумал, – он опускает взгляд и смотрит чуть в сторону, – что, возможно, все эти цветы, открытки, все эти глупости. Я подумал, вдруг я тебя неправильно понял. В груди тянет, и Сатори вдруг чувствует, какой неприятной помехой ей кажутся собственные очки, как они ей мешают. Она снимает их за обе дужки, складывает и кладёт рядом с очками Нанами, пока он жуёт губу и провожает её движение взглядом. Он задерживается взглядом, будто запечатлевает образ, на их очках, лежащих рядом, – два чёрных стёклышка, два зелёных, – и продолжает: – Я и подумать не мог, что это могло быть знаками внимания. Выглядело скорее как издевательство после неудачного признания. – Ну не без этого, конечно. – не удержавшись, прыскает Сатори, и сразу заглаживает свою вину, опуская ладонь на лежащую на столешнице руку Нанами. – Справедливости ради, ты сбежал так быстро, что не дал мне и секунды на то, чтобы нормально тебе ответить. – Тогда у меня есть вопрос. Ты же засчитываешь мой ответ? – Нанамин не убирает свою руку, и Сатори чувствует, какая сухая у него кожа. Она первая предложила им эту игру в вопрос-ответ, и, поразмыслив, она кивает. Да, ответ на то, для чего Нанамин позвал её сюда, она вполне получила. – Ответь мне сейчас, раз не ответила тогда – что ты чувствуешь? – Но ты уже задал один вопрос, Нанамин. – она честно пытается удержать свою шкодливую натуру, но это просто выше её сил, когда на неё смотрят таким серьёзным взглядом. Сатори просто балансирует эмоциональную атмосферу помещения. Нанами цыкает и отворачивается от неё к раковине. – Ты невозможная. – Не знаю, засчитаешь ли ты это за ответ, – Сатори в два широких шага подходит к нему со спины, практически вплотную, и чуть склоняется. Пряди её белых волос, переваливаясь через плечи, касаются шеи Нанами, и он еле заметно вздрагивает. – но я не знаю, как описать это словами, Кенто. Извини. Она наклоняется к его загривку, носом проводя по колючим песочным волоскам там, где они подстрижены короче, и, дойдя до голой кожи, припадает к ней губами. Судя по дрожи, по нему пробегают мурашки, когда Сатори облизывает выступы позвонков, и она с упоительной силой кусает его за изгиб шеи, самую крепкую мышцу, которая мгновенно твердеет под её зубами. Нанамин сдавленно стонет сквозь губы и сгребает в кулак хлопчатобумажную салфетку, которой была накрыта столешница. Сатори скользит рукой по его плечу, обтянутому рубашкой, к предплечью, и обнимает ладонью жёсткий кулак, поглаживая пальцами. Сдавливает челюсти сильнее, ещё сильнее, пока Нанамин не начинает шипеть и изгибаться ей навстречу – только тогда она ослабляет хват, и, отрываясь от него, с удовлетворением выпускает струю воздуха из носа, охлаждая обслюнявленные синеющие рытвины от её зубов. Разыгрывая извинение, она один за другим оставляет маленькие поцелуйчики на его шее, от загривка к уху, и припадает к ямочке за ухом. Его одеколон такой же горький на вкус, как и тяжёлый на запах. – Ты решил скрывать то, как пахнешь на самом деле? – её шёпот держится на самом кончике языка, не доходя до громкости бормотания – в конце концов, она говорит ему на самое ухо. – Он не подходит мне. – Нанами старается перевести дыхание. – Создаёт ложное впечатление. Слишком приторный и слишком- – Он подходит мне. – Сатори щекой прислоняется к его волосам, целует краешек нанаминого уха и вжимается в его голову, втягивая носом запах, не испорченный одеколоном. Слабый, но он всё ещё чувствуется. Запах огня, запах домашней выпечки, запах нагретого телом шерстяного свитера. Она чувствует, как с каждым глубоким вдохом её грудь плотнее притискивается к его спине, и ей медленно дурнеет. Не успевают из её головы выветриться спиртовые пары кабака, как появляется Нанами с этими его задушевными разговорами на кухне. Нет ей покоя на этом свете. – Собственница. – Нанами чуть наклоняет голову вперёд, и Сатори перемещается к самой границе андерката, где пахнет сильнее. – Ничуть. – она кладёт другую ладонь на его плечо, большим пальцем поглаживая след от укуса, и чувствует, как Нанами кладёт свою поверх. – Жадина. Сатори усмехается теплом ему в волосы. – А вот это уже похоже на правду. Она тихо и сыто млеет, погружаясь в такое жажданное переживание уюта, что ещё чуть-чуть, и начнёт по-кошачьи тереться о Нанами щекой. Или уже начала. Она не отслеживает такие мелочи. Но зато отслеживает, когда Нанами поворачивается к ней лицом и приближается. Безотчётно, на грубых рефлексах, ей хочется отпрянуть, и она делает шаг назад. Давится вдохом, внезапно натянувшаяся, как тетива. Она не влюблена. Это не нужно. Это слишком. Только не- – Сатори? Она натыкается задом на спинку кресла и присаживается на неё, находя опору. Таращится на Нанами, на то, как он медленно подходит к ней. – Я неправильно тебя понял? – Не-ет, я просто, – чёрт, ну зачем она сняла свои очки, нужно было просто убрать их на макушку, или повесить на ворот рубашки. – Просто это ты, и мы, я… – Посмотри на меня. – Нанами говорит негромко, но Сатори не может, её взгляд мечется между вытяжкой, кухонными полками и подоконником. – Сатори, пожалуйста. Она задерживает дыхание и смотрит напротив. Как же много чёртовой искренности на сегодня. Она хочет обратно свою игривость, но не может вспомнить, как это делалось. Она хочет обратно свой костыль, ей больно стоять на сломанной ноге. Нанами смотрит на неё вкрадчиво и без напора. Остатки удовольствия тают в его лице, оставляя место сосредоточенности и такту. Он весь – для неё. Она никогда намеренно не старалась оградить себя от людей. Но уязвимой её больше не увидит никто, ни одна живая душа. Так ей казалось. Ей хочется выть. – Сатори. – он говорит тихо, и его голос смешивается с глубокими тенями кухни, не то растворяясь в них, не то из них выходя. – Сколько лет тебя никто не целовал? Нужно улыбнуться. Улыбка – это основа основ. Улыбка – это то, что работает и на себя, и на других. “Вы чувствуете, что у вас плохое настроение весь день? Попробуйте подойти к зеркалу и улыбнуться, и даже если вначале действие будет механическим, через пару минут вы наверняка почувствуете, как ваше состояние улучшилось!” Она кидает камень в кинескоп своего мысленного телевизора. – Девять. – она произносит это и чувствует, как звук собственного голоса вызывает у неё дрожь. – Девять лет. Она не может оторваться от глаз Нанами, слепо таращась в них, выворачивая себя наизнанку перед ним. – Ты хочешь? – так как Сатори присела, их глаза оказались наравне, и Нанами смотрит на неё с той уверенностью, которая ей сейчас так нужна. Она не солгала ему. Несколько раз она вступала в непродолжительные отношения, в которых было место всему, кроме постели и поцелуев. Никто больше не увидит её уязвимой. Они хотели большеглазую слабую омегу. Они терялись и злились, когда она кусалась. – Да. – она говорит с влажным призвуком, и прочищает горло от невесть откуда взявшегося комка. – Да. Хочу. С тобой. Он опускает ладонь рядом с ней, сжимая рогожу кресла, и она накрывает его ладонь своей. Встречает, соглашается. – Тогда я буду медленно. – говорит он не повышая и не понижая голоса. Сатори вытягивает ноги перед собой, и он делает к ней шаг, такой, что их ноги чередуются на полу. Она знает, что по правилам жанра нужно закрыть глаза, чуть наклонить голову, положить руку на щёку партнёра, опционально – приоткрыть рот. Нанами внимательно наблюдает за ней, готовый, видимо, в любой момент сдать назад, и приближается медленно, даёт время. Каждую маленькую деталь его лица Сатори выхватывает фрагментарно, чтобы тут же обронить, без шанса собрать прочную целую картину. Тень светлой щетины на подбородке, два пигментных пятнышка у линии роста волос, скупые ресницы, потёртые вмятинки от очков на переносице, глубокие изумрудные глаза, в тени кажущиеся практически чёрными. Красивый. Красивее, чем когда бы то ни было. Сухое тепло его ладони, как спасательный круг, удерживает её в пределах собственной головы, и она расставляет пальцы шире, позволяя его пальцам скользнуть между своими. Тихое удовлетворение от такого простого действия очень давно не ощущалось так насыщенно. Чувственной и чувствительной – вот какой её сделали его феромоны. Уязвимой. Той, которой никто её не должен- Тепло его дыхания касается щеки. В жопу. Он мягко прижимается к её губам, и Сатори отвечает, пытаясь не задохнуться сию секунду. Закрывает глаза, впервые за много лет выдавая такой объёмный кредит доверия. Позволяет руке скользнуть в чужие волосы, и позволяет Нанамину задать темп – медленный, не такой нервный, как ей бы хотелось, но прямо сейчас она это терпит. Он не торопится, и ей сложно не торопиться тоже, не стремиться закончить всё поскорее. Попытаться вспомнить, каково это – получать удовольствие от момента. Ей нужно немного власти для этого. Она поднимается с места и, сделав полшага в сторону, приваливается спиной к стене. За плечи тянет Нанамина на себя, наклоняется к нему и целует сама. Требовательно, сильно, так, как хочется именно ей. Кусает его за нижнюю губу и скользит языком в податливо приоткрывшийся рот. К её вящему удивлению, вместо того, чтобы напрячься, перехватить инициативу или оказать сопротивление, Нанами подстраивается. Сбито дышит и старается угодить её темпу, запрокидывая голову. Семпай. Бесишь. Невозможная. Собственница. Жадина. Она легонько прикусывает его за язык и царапает плечо через ткань рубашки. Его ладонь опускается ей на талию, движется ниже, оглаживает ягодицу, пальцы впиваются в мякоть бедра и тянут наверх – Сатори вынуждена поднять ногу, и чувствуя крепкую хватку под своим коленом, невольно подаётся бёдрами навстречу, забрасывая ногу ему на талию. Как же душно. Нанами на вкус как кофе, который он пил недавно, терпкий, горький, и Сатори ненавидит горечь, но не может оторваться от него, с каждым движением подавляя его, диктуя, демонстрируя ему своё лидерство. Она запускает пальцы в волосы на его затылке и сжимает их, не до боли, но так, чтобы Нанами почувствовал. Ты будешь делать так, как я разрешу. Ты будешь таким, как я скажу. Я направляю, ты подхватываешь. Она разрывает поцелуй, чтобы заглянуть Нанамину в глаза, чтобы донести до него эту мысль в упор, но в этот момент он одним плавным движением прижимает её к стене и губами припадает к шее, целуя нежную кожу. Твёрдый член упирается ей в бедро, и Сатори раскисает, поддаётся вожделению, покачивается, стоя на одной ноге, и цепляется за плечи Нанами, прижимает его теснее рукой, забытой на его затылке. – Держи меня. – она шепчет, чувствуя, как зарождается дрожь в её ногах, как скапливается горячая истома под нижним бельём, и скользит головой по твёрдой стене, подставляя ему свою шею. Нанами второй рукой обнимает её за талию, и действительно держит – слушая собственное частое и тяжёлое дыхание, помутняющее рассудок, Сатори оседает всё сильнее, но руки Нанами твёрдо удерживают её на месте. Не дают рассыпаться, растечься. Она чувствует, как наливаются силой мускулы его спины, и, надавливая ногтями, проводит по ней, ощущая под пальцами перекаты рельефа. Сила в её подчинении. Сатори разморенно улыбается своим мыслям, и, напружинив небольшое усилие, подаётся бёдрами вверх, сжимая член Нанами между их телами и будто невзначай об него потираясь. Ответом ей служит дрожащий рык, резонансом вибрирующий с жаром внизу её живота, и, как же это льстит – знать, кожей чувствовать чужую закипающую страсть. И силы, затрачиваемые на то, чтобы не дать этой страсти взорваться. Потому что все пуговицы её сорочки на месте, и все застёгнуты так, как она застегнула их сегодня утром. Ремень её шорт не тронут. Нанами не снял с неё ничего, что она не сняла сегодня с себя сама. Он обводит языком границу шеи, ниже которой плотно прилегает воротник её сорочки, и она шумно вздыхает, ногтями проводя по его загривку. Влажные трусы неприятно липнут к коже. Ну же, ещё самую малость. Жаркое дыхание обжигает ухоженную шею, а затем он её кусает. Сатори скручивает. Она, кажется, ухватывается за него разом вся, даже второй ногой обхватывая его крепко упёртую в пол ногу. Она задыхается, она умирает, и перед смертью видит высеченные из кресала её души искры, которые впоследствии станут звёздами. К глазам приливают слёзы облегчения, слёзы упоения. Слёзы пика. Будто со стороны она слышит свой собственный стон, громкий в этой густой тишине, и ужасно беспомощный. Одинокий. Она дрожит, и эта дрожь без следа впитывается в Нанами, уходя в него, как кровь в сухую вату. Она бы металась, но чувствует себя слишком скованной для этого. Он удерживает её руками, ногами, зубами – и тогда Сатори по-настоящему чувствует его запах. Не малозаметный флюид, а полновесный атмосферный фронт. И её тело откликается. Чем больше времени без постоянного партнёра проходило, тем более редкими становились её течки, с годами сократившись до одной-двух, да и те, спасибо таблеткам, никогда не причиняли ей сколь-либо заметного дискомфорта. Чувствуя, что рядом нет никого подходящего, её омега-специфичное тело перестало искать и перешло в спящий режим. Запах настоящих альф, даже переживающих гон, не вызывал в ней никаких чувств. Они все пахли силой и доминированием – горькие, терпкие и вяжущие ноты разных ароматов смешались в одну гомогенную грязь, едва почуяв которую, Сатори недовольно морщила нос. Потому что она и сама пахла так же. Её запах, – смешение прохлады водных лилий, кедровой смолы, прелых листьев и февральской стужи, – не был типичным для омег обещанием любви и заботы. Воплощенные в этом запахе своенравность, противоборство и уединение отпугивали тех, кто искал покорности и ласки. Обычно он нравился другим омегам, например, Утахиме как-то с пьяных глаз призналась, что всегда млеет от запаха Сатори, но это не могло ничем кончиться – Сатори не готова никого опекать, защищать, ни о ком заботиться. Не готова никого любить так, как того требует романтическая любовь. Но запах Нанами, – и она понимает, почему он стремится скрыть его под более брутальным одеколоном, – это запах альфы совсем другого качества. Раньше она не могла оценить его по достоинству, у неё было слишком мало опыта. Зато сейчас она чувствует его значимость, как чувствует бедняк вес золотого слитка в своей ладони. Он пахнет безопасностью и надёжностью. Уютом, предсказуемостью. Заботой. Более сладкий в подростковом возрасте, сейчас его запах набрал пряной тяжести, загустел и налился. И она честно не знает, как к такому относятся другие альфы, или как на такое реагируют омеги, но ей, вот именно ей этот запах вживляется прямо в мозг. Ласковыми руками гладит её по всем уязвимым местам, ласковыми руками закрывает все её кровоточащие раны. Когда Нанами разжимает челюсти, она в постаффектной оглушённости расстёгивает две верхние пуговицы его рубашки. Придерживаясь за него, плавно наклоняется ниже, обеими руками обнимает его за пояс и прижимается носом к изгибу шеи, отодвигая накрахмаленный воротник и прижимаясь к горячей коже. Дышит, и не может надышаться. – Семпай, ты что, – его севший голос прямо ей на ухо ещё задевает какие-то рычажки в её голове, но Сатори уже вошла во временную зону кулдауна и временно потеряла восприимчивость. – Уже?.. – Молчи. – лицо горит от запоздало прилившего смущения, и она прижимается к нему теснее. – Не говори ничего. У неё и правда так давно никого не было. Когда он вздыхает, она слышит в его голосе слабую улыбку, но у неё нет никакого желания на это встрепенуться. Тяжёлая рука обнимает её за плечи, и Сатори чувствует тёплое дыхание в своих волосах. Нанами гладит её по спине, выписывая пальцами какие-то задумчивые круги, невесомо целует в голову, и мягко перебирает её волосы, безболезненно разбирая спутавшиеся за день прядки. Спина затекает стоять в согбенном положении, но Сатори терпит до последнего, пока ноющая боль не становится совсем невыносимой. Она целует Нанамина на прощание и поднимается в полный рост. Он определённо растрёпан. Стоит тут перед ней, розовощёкий и пожёванный, будто помолодел разом лет на пять, а ещё на его лице странным образом смешиваются самодовольство и неудовлетворённость. Сатори присаживается на подлокотник кресла и, случайно бросив взгляд ниже, понимает, что Нанами всё ещё возбуждён. – Оу. Я- – Я схожу в душ. – отмахивается он и краснеет ещё сильнее. Очаровательно. – Но перед этим хотел тебя спросить. – Твои вопросы до добра не доводят, Нанамин. – Сатори тоже краснеет, и наконец на её лице расцветает то, что она могла бы назвать своей настоящей улыбкой. Нанами дуется и тяжело вздыхает, Сатори смотрит на часы. – Ладно, давай. Последний на сегодня вопрос. На часах 23:59. – Останешься на ночь? Вопрос падает между ними, как камень в студёную воду. Сатори чувствует, как тает на губах улыбка, и смотрит на оставленные на столешнице их очки, лежащие вместе так, будто в этом доме так всегда и было заведено. Только вот, если Нанами привык прятать свой взгляд от проклятий, чтобы они не разгадали его следующий ход, то Сатори прячет глаза в первую очередь от других людей. Ну и чтобы снизить подробность всего, что она может ими разглядеть. И прямо сейчас она видит чаяния Нанами о том, что у них всё будет нормально. – Давай не будем торопить события. – Сатори включает синий, избирательно притягивая к себе свои очки, и водружает их себе на переносицу. Что-то в глубине души расслабляется, когда она снова смотрит на мир через чёрные стёкла. Смотрит на Нанами через них. – У нас же впереди ещё много времени, верно? Она улыбается и врёт, и они оба в курсе, что она врёт. Нанами выглядит так, будто она только что отвесила ему пощёчину – снова на свой возраст, снова уставшим, и с долей разочарованности. – Тогда?.. – Да. Пойду я. – Сатори, пришедшая в чувство, поднимается с места, подбирает в гостиной свою куртку, гладко вдевается в свои челси на резинках и тянется к защёлке. Она уже перешагнула дверной порог, как чёрт дёргает её обернуться, и вот опять – опять Нанами смотрит на неё таким взглядом, будто они прощаются навсегда. Возможно, думает Сатори, это как-то связано с тем, что от неё и в этот раз тоже за версту разит течной омегой. – Спасибо за чай, Нанамин. – она находит в себе силы на маленькую улыбку на прощание, но ту, которая идёт от сердца. – Будь осторожна в дороге. – он коротко кланяется, прикрывая глаза, и дверь закрывается. Два поворота защёлки. Поначалу ей кажется, что она просто выбрала наиболее оптимальный способ добраться из возможных. Дёргать водителя в первом часу ночи ей показалось чересчур грубо, ехать на такси было опасно (в первую очередь для таксиста), перелёт по воздуху нарушал конспирацию, про общественный транспорт и говорить нечего – он давно закрылся. А по земле, с учётом всех запетляний маршрута, было четыре часа пешим ходом. Поэтому Сатори решила пробежаться. И только в процессе почувствовала, насколько это помогает ей сбросить пар. Ей вообще нравилась физическая работа, она с детства испытывала глубокую симпатию к тому, чтобы помахать руками или ногами, попрыгать, побегать или поотжиматься – тем более что расположенное к этому крепкое выносливое тело всегда было её союзником в любом начинании. Всякие опосредованные виды нагрузки вроде боя на мечах или стрельбы из лука приносили ей в разы меньше удовольствия. Сатори не хотела овладевать инструментом или познавать его, она хотела работать тем, что дано ей непосредственно. Так что конкретно в этом нового не было ничего. Но то ли Сатори слишком давно не бегала на такие длинные дистанции, то ли давно не бегала по пересечённой местности мегаполиса, то ли не бегала с такой скоростью – но, пока она на ходу перепрыгивает через автомобили, отталкивается от вывесок, билбордов, светофоров, огибает клерков, подростков, дорожных рабочих и домашних животных, она чувствует, как в качестве топлива сгорают её переживания. Сгорает её уязвимость и искренность, её беспомощность, её зависимость. Она без сожаления суёт их, одно за другим, в топку своего мышечного усилия, и пожинает на выходе чистую энергию. У её слабостей просто невероятное октановое число. Она добирается до дома за сорок минут, не запыхавшись, и в прихожей особняка неожиданно сталкивается с Мегуми. То есть, она-то почувствовала его заранее, но для него это точно стало неожиданностью. – Куда намылился? – бросает Сатори вместо приветствия, переступает порог и расстёгивает куртку. Мегуми, явно застигнутый врасплох её появлением, начинает шнуровать кроссовки быстрее. – Мне нужно прогуляться. – он намеренно набычивается, но Сатори видит, что сейчас этот фасад особенно хрупок. Что-то стряслось. – В полпервого ночи? – Пол чего? – не поняв, переспрашивает Мегуми. – В твоём возрасте уже пора научиться называть время. – шутливо оскаливается Сатори. – Если хочешь считаться образованным человеком. – Мне всего двенадцать лет. – Мегуми поднимается на ноги и собирается к выходу, поэтому Сатори, не предпринимая активных действий, просто остаётся стоять, где стоит. Не её вина, что она стоит прямо в дверном проёме. – Отойди. – Скажешь, что случилось, или предлагаешь мне угадать? Это было необычно. Взять любой из их привычных дней – Сатори не может вспомнить, чтобы Мегуми убегал из дома. Даже если он нуждался в одиночестве, или, наоборот, в усиленном внимании (и, будучи маленьким, хотел, чтобы его поискали), он предпочитал найти тихий угол в поместье и затаиться там. В обычном своём настроении он просто где-то читал или учился, выбирая для этого библиотеку или внутренний двор. Когда бесился, вызывал Сатори на поединок – правда, возможностей для этого становилось всё меньше в связи с нарастающей нагрузкой Сатори в колледже. Она всё чаще задерживалась на работе, иногда и вовсе оставаясь ночевать в кампусе, и ей всё чаще стали приходить уведомления из школы. Фушигуро Мегуми участвовал в драке, обратите внимание. Фушигуро Мегуми избил троих, зайдите к классному руководителю. Фушигуро Мегуми избил десятерых, двое в больнице, ждём вас в кабинете директора. Если так подумать, в последнее время он стал значительно более агрессивным. – Это не твоё дело. – отрезает Мегуми и пытается отпихнуть Сатори плечом, но натыкается на панцирь безграничности. Делает несколько резких вдохов, с усилием налегая на нейтральную технику, и застывает на месте с абсолютно комичной миной. Ах вот оно что. Сатори, как и несколько лет назад, наклоняется к нему, припадает к макушке и нюхает. Да, и правда. Альфа, если предварительно судить по запаху. Да и по поведению тоже. Маленький ощерившийся щенок. Мегуми довольно быстро приходит в себя и, пусть уже и менее уверенно, пытается толкнуть Сатори в плечо, в грудь, пнуть в живот – она не снимает технику, чтобы не попасть под раздачу. Её кожа ещё помнит крепкие и ласковые касания Нанами, и, если честно, находясь на пороге первой за последние годы серьёзной течки, она хочет сохранить это воспоминание на подольше. Поэтому, вместо того, чтобы поступить так, как поступают эмпатичные и неустанные воспитатели своих младших чад, она поступает так, как поступал её отец. Превращает всё в тренировку. Она хватает Мегуми в объятья, поднимая его над полом, и по старой науке выкручивает свои гормоны на максимум. – Продержишься пять минут, Мегуми-кун, и я отпущу тебя, куда захочешь. – она слушает, как Мегуми скулит и задыхается ей в плечо, и негромко продолжает. – Тем более, что тебе нужно учиться противостоять гормонам, раз уж ты сейчас стал чувствителен ко вторичному полу. Враг может использовать это против тебя. Мегуми вяло брыкается, царапает её своими тонкими руками, загнанно дышит ртом, и, – Сатори засекла время на настенных часах, – теряет сознание ровно на тридцатой секунде. Спроси её заранее, и она не дала бы ему больше пятнадцати секунд, так что мальчик замечательно продержался. Не пройдёт много времени, прежде чем он уверенно овладеет этим навыком, а сейчас, ну – Сатори в курсе, что утром он будет на неё серьёзно обижен, но это проблемы утренней Сатори. И обиды утреннего Мегуми. Может, к утру она даже найдёт в себе силы принять его вызов на спарринг. Она подхватывает ребёнка под задницу, держа у себя на груди как детёныша шимпанзе, стягивает обувь, наступая ей на пятки, гасит свет в прихожей и уходит вглубь тёмного спящего поместья. *** 2017 От Киото до Токио – 3 часа на синкансене. От токийского вокзала до дома – ещё час на метро и пятнадцать минут пешком. “Я возвращаюсь сегодня” – пришла смска от Кенто спустя где-то сорок минут после того, как Яга отправил в групповой чат шаманов рассылку о том, что Сузуму Гето мертва. Да и сама Сатори замечает сообщение не сразу, – она и не ждала, что со смертью Сузуму подчинённые ей проклятья исчезнут как по волшебству, – и, едва убедившись в том, что Оккоцу и другие первогодки живы, она спешит вернуться на поле боя. Ставит Ягу в известность, что основная угроза сегодняшнего дня ликвидирована, и дальше отдаёт себя истреблению: бездумно рвёт, бьёт, пробивает плоть проклятий кулаками и ребром ладони отрезает им конечности. Хорошо, что Яга решил отправить Нанами в Киото, – думает Сатори, пинком сшибая голову с проклятья, которое уже ухватило двух молодых шаманок и тянуло их себе в пасть. – Там, конечно, ещё есть Утахиме, но, в тысячный раз, Утахиме никогда не будет наступательной огневой мощью. А Нанами будет. Он защитит тамошних детей. Сколько не успевших набраться опыта или не подходящих для битвы шаманов будет загублено сегодня? Сколько уже покалечено или убито? Ты хотела истребить обычных людей и создать мир для шаманов, но только посмотри, кто погибает сегодня, Сузуму?! Вернись с того света и взгляни на тот кошмар, что ты натворила своими руками. Сатори взбегает вертикально вверх по небоскрёбу, догоняя и разрубая в воздухе плюющееся кислотой летающее проклятье, и с высоты седьмого этажа падает вертикально вниз на какого-то шерстяного насекомоподобного духа, расплющивая его между своей нейтральной безграничностью и асфальтом. Не желала зла колледжу? А убитые твоими руками помощники, охранявшие территорию? А покалеченные студенты? В обычное время Сатори могла бы получить удовольствие от такой интенсивной схватки, позволяющей размять ноги и заставить голову работать, но сейчас она слишком зла. И ей надоело возиться с этим. – Всем шаманам – отступить! – она взмахивает открытой ладонью, чтобы сопроводить громко отданный приказ, и активирует синий. Настраивает его на притяжение исключительно проклятий, и стягивает на перекрёсток всю ораву крупных и мелких духов, находящихся в поле её зрения. Шаманы бегут прочь, старшие хватают младших, расторопные тянут за собой зазевавшихся, на ходу отбиваясь от тех проклятий, которые, подлетев ближе, пытаются их атаковать. Сатори даёт им десяток секунд и складывает рукой знак, заводя средний палец за указательный. Расширение территории. Она чувствует, как мощным потоком струится проклятая энергия сквозь её технику, как активируется барьер. И в уже захлопнувшемся барьере видит полубессознательную молодую шаманку без ноги, которую, видимо, никто не заметил под автомобилем, чтобы вовремя унести. Сатори за секунду оказывается возле неё и опускается рядом на одно колено, кладёт руку девушке на плечо, чтобы её не зацепило территорией. – Бесконечная пустота. Мелкие духи испаряются сразу, средние ещё какое-то время бурлят и искажаются, растворяясь, как капли воды на раскалённой добела сковородке. – Всё закончилось? – девушка поднимает к Сатори залитое кровью лицо, и растерянно озирается. – Где мы? – Внутри моей территории. – пять проклятий не погибло, значит Сатори нужно добить их вручную. Техника сгорела, и активировать ни синий, ни красный она временно не может, – следовательно, девушку так просто ей с собой не взять. Можно, конечно, снять барьер и дать другим шаманам добить обездвиженных духов, но соратники наверняка переключились на тех, кто не попал в бесконечную пустоту. Думай, ну! Девушка издаёт удивлённый вздох и смотрит на Сатори с уважением. “Та-самая-территория!” – крупными буквами читается на её лице. – “Той-самой-Годжо-Сатори!” И Сатори играет грязно. Она стягивает повязку на лоб, обнажая глаза, и ненавязчиво хлопает ресницами, придавая взгляду щенячьего очарования. – Дорогая, сможешь встать ради меня? Понимаю, что тебе больно, поэтому я тебе помогу. – она обворожительно улыбается. – Всего пара секунд, и мы будем свободны от этого места. Шаманка с тенью смущения прячет улыбку и оглядывается на свою искалеченную ногу – ниже колена только кость и какие-то ошмётки. Её нижняя губа вздрагивает, и глаза наполняются слезами. – Я отнесу тебя к Иейри, когда мы закончим здесь. – Сатори кладёт её руки себе на плечи, определяя опору, а сама берёт девушку за талию. – Обещаю. Поможешь мне? Она кивает, и Сатори наконец чувствует приятное давление на плечи. Ухватилась, значит. Перехватывая её крепче, Сатори одним рывком ставит их обеих на ноги, и, не давая себе времени на раздумия, а шаманке время на лишнюю кровопотерю, она забрасывает её руку себе через плечи, прижимает к себе за талию и бросается к проклятьям. Одну за одной отрывает от тел пять их бесполезных голов и рассеивает территорию. Перекрёсток пуст, как чистый холст. Она опускает бандаж обратно на глаза, подхватывает шаманку на руки и бегом мчит её к Сёко, не дожидаясь, пока побледневшая девушка потеряет сознание. Для обычных омег, конечно, такая физическая сила и выносливость была нетипична, но Сатори и не была обычной ни в одной категории. Не обычная девушка, не обычная омега, не обычная шаманка. Третья категория в любом виде одиночных и командных соревнований, категория имени Годжо Сатори. И вот тогда-то, оставив покалеченную шаманку на руки Сёко и мельком заглянув в смартфон после посещения уборной, Сатори и видит сообщение от Кенто. Она, не задумываясь, отсчитывает четыре часа вперёд до его возвращения. Где-то к двенадцати, максимум к часу ночи Нанамин снова будет здесь. Ради неё. Иначе бы он ей не писал. Поток её мыслей замедляется, и она снова вспоминает Сузуму. Сидящую у стены, окровавленную, выглядящую так, будто она окончательно запуталась, и вместе с этим наконец со всем разобралась. Сатори, не заметив, сжимает смартфон так, что экран наискось рассекает сквозная трещина. Зараза. Ей надо отвлечься, причём срочно. Быстрая переключаемость – сильная сторона её характера, и Сатори много раз пускала её себе на пользу. Ей совсем не сложно в моменте убить бывшую возлюбленную, а потом сразу пойти подбадривать своих побитых учеников. Ей сложно разбираться с последствиями, которые всплывают потом. Но для этого у неё есть Нанами. За эти два года их отношения, максимально кособокие, условные, держащиеся на честном слове между идиотизмом и нервным срывом, каким-то чудом поймали тонкий баланс. Без взаимных обязательств – и без загулов на стороне; без залезания под кожу – и без глухого игнорирования; без обещаний быть вместе до старости – и без использования друг друга на один раз. Это не обговаривалось ни разу, но каким-то образом они всегда были друг у друга в момент, когда нуждались в этом острее всего. Может, секрет был в том, что таких моментов было по пальцам одной руки пересчитать, но это дело второе. Этого было достаточно. Нанами старался не давить, Сатори старалась не убегать, и, шаг за шагом, как небесные тела, они нащупали тот горизонт гравитации, который позволял им не обрушиваться друг на друга, но и не разлетаться в разные стороны. Сёко как-то поймала её взгляд после прочтения одной из редких смсок Нанами, и с пониманием улыбнулась. “Я рада, что ты наконец влюбилась.” – сказала она, стягивая с рук латексные перчатки. Сатори себя влюбившейся вовсе не считает, но когда она встречает полный скрытого обожания взгляд Нанами, – варит ли она спозаранку им кофе, стоя на кухне в одной его рубашке, или седлает его бёдра, или просыпается от его касаний, незаметно уснув в кресле на кухне, – она чувствует, что её жизнь приобретает большую структурность. То самое замечательное качество, которое ускользает из её рук прямо сейчас. Она убирает телефон, пока он совсем не превратился в труху в её ладони, и возвращается на токийские улицы, чтобы выловить оставшихся духов и помочь с переносом раненых и сбором убитых. На то, чтобы завершить чистку улиц, у них уходит всего полтора часа. Сатори жалеет, что у неё остаётся целых два с половиной часа времени, на которое Яга великодушно отпускает её восвояси, сопроводив это словами “с тебя на сегодня хватит”. С неё не хватит, она ещё должна много сделать, и ей наверняка найдётся дело – запально собирается с мыслями Сатори. Но, приглядевшись, видит совсем иное: живые и раненые расходятся по домам своим ходом, тяжелораненых, благо их немного, грузят в арендованные кареты скорой помощи, чтобы транспортировать вместе с Сёко в колледж. Мёртвые уже разложены по пакетам, их семьям звонят напарники и товарищи убитых. Духов не осталось, а заклинатели проклятий – кто сдался, кто сбежал. Делать и правда больше нечего. Она решает не пересекаться с Сёко, чтобы не нарываться на ненужный им обеим разговор, и выходит через пожарный выход. Голода она не чувствует, грязна она очень даже умеренно, вечернюю сонливость она сейчас подавит, зайдя в кофейню – не её вина, что сегодня ночью она не сомкнула глаз. Сатори не придумывает ничего лучше, кроме как прогуляться. Открывает карты на смартфоне, берёт в ближайшей булочной большой кофе с молоком и двойной порцией карамельного сиропа, и размеренно топает, не чувствуя усталости. Набившая оскомину мысль, за столько лет зажёванная в голове до безвкусия, снова появляется на передовой её сознания: что же она упустила, после чего упустила Сузуму? Сатори старается расслабиться, сосредотачиваясь на приятном ощущении сдавливания головы тугой бинтовкой, скрывающей её глаза. Безусловно, за столько лет она научилась отпускать, но вот эта боль, зудящая под рёбрами, максимум что притупилась, но так никуда и не исчезла. Да, она взрастила в себе те добродетели, которые в ней сеяла Сузуму. Она заботится о тех, кто слабее, не убивает понапрасну, старается подбирать слова, когда того требует ситуация. Но Сатори изначально защищена толстым слоем собственного эгоизма, она отдаёт себе в этом отчёт. Каждый её шаг в сторону так называемого “света” – это результат проделанной работы над собой, плод долгих размышлений и работа над ошибками. Та маленькая деталь, за которую она особенно любит истребление проклятий – так это то, что все эти добродетели, которые она потом и кровью воспитывала в себе по отношению к соратникам, можно было спокойно отбросить в сторону на эти тридцать секунд или даже пару минут сражения. В такие моменты ей сложно было избежать короткого момента экстаза. И ведь Сатори не может сказать, что, мол, её жизнь среди друзей и соратников ложна, а вот только в сражениях с проклятиями она наконец честна, вовсе нет. И восьмицилиндровый купе феррари можно спокойно использовать как машину для города, которая практически всё время будет стоять либо в пробках, либо на парковке. Но только если её пришпорить до двухсот по прямой трассе, она запоёт. Но Сузуму… Она была совсем не такая. Сатори смешивает горечь с глотком кофе и переходит дорогу на зелёный – туда, куда направляет её навигатор. Должно было пройти изрядное количество времени и собственного опыта, прежде чем предположения Сатори о состоянии Сузуму перестали напоминать бред сумасшедшего. Только на своей шкуре испытав, каково тянуть кого-то из пропасти, наставлять, прививать качества, которые помогут легче и лучше ужиться с несовершенствами жизни, Сатори почувствовала, как много на это может расходоваться сил. И как быстро уходит из-под ног земля, когда воспитанники и соратники, те, кому было обещано солнечное будущее, стираются в порошок жерновами смерти и жизни. Сатори так много любви получила, считая её чем-то само собой разумеющимся, что теперь до конца жизни не раздаст этих долгов До сегодняшнего дня она поддерживала свой хрустальный замок, в котором не было места злости на Сузуму или разочарования в ней. Пускай Сатори знала, что та продолжает изредка убивать людей, поддерживает культ, сложенный из обломков культа против Тенгена, но, пока это не пересекало границ мира шаманов, Сатори это никак не касалось. Она десять лет назад определила границу своих владений, и с тех пор придерживалась её неукоснительно. И так бы и продолжалось, но Сузуму эту границу пересекла. Они об этом никогда не говорили, и уже никогда не поговорят, но, как оказалось, установки про защиту слабых для них обеих оказались вторичными, наросшими поверх чего-то более глубокого и менее поддающегося изменениям. Просто Сатори свой базовый эгоизм не чуралась выставлять на просушку на всеобщее обозрение, а вот Сузуму свои мысли старательно прятала, даже, судя по всему, от самой себя. Отрекалась, отстранялась, пыталась выгнать – пока эта бесконечно сжимаемая пружина не выстрелила с огромной скоростью. Вот только – чем именно выстрелила? Сатори выбрасывает пустой стаканчик и угрюмо суёт руки в карманы. Та её новая семья, о которой Сузуму так пеклась, уже стоя одной ногой в могиле – явно важная переменная в этом уравнении. Если так подумать, Сузуму во многом стремилась защищать. Помогать, оберегать. Она так много могла бы дать тем детям, которые учились в колледже, но решила не делать этого. Чтобы, как она сказала, защитить шаманов в первую очередь. Какой красочный иллюзорный мир. Сатори и самой хотелось бы в нём поселиться – драк с проклятиями не существует, шаманы не гибнут, не признаются сумасшедшими, не объявляются источником бед. Сузуму, видимо, считала, что бросать подростков в бой было неразумно и жестоко, и что их загубленная молодость не стоила того. Будь на то воля Сатори, она бы отбирала и обучала шаманов с малолетства. Шестилеток, с первых эпизодов проявления силы. Потому что быть шаманом – это не выбор, так же как быть красивым или с определённым цветом кожи. Но отсутствие выбора не означает отсутствия последствий, и как красивые люди будут неизбежно привлекать внимание, так шаманы будут неизбежно контактировать с проклятиями. Видеть их, обороняться от них, изгонять их. Будучи уже натасканным, шаман волен выбирать что угодно, и Нанами с Мей Мей яркий тому пример. Но неумелый, маленький, слабый – такой шаман всегда будет ходить под гильотиной. Уму непостижимо. А ведь они могли бы стольких уберечь, если бы работали сообща. Сожаление укалывает сердце, и Сатори мотает головой, отгоняя от себя эту мысль. Уйдя в свои мысли, она, видимо, шла медленнее обычного. Она рассчитывала добраться до квартиры Нанами ещё до его приезда, но, повернув за угол дома в двух кварталах от намеченной цели, без труда узнаёт впереди себя пшеничного цвета затылок и ворот серого пиджака. Сатори скрывает свою проклятую энергию, чтобы он её не заметил, и бредёт в отдалении, подстроившись под его шаг – не отдаляясь и не приближаясь. Ей нужно собраться с мыслями. Она наблюдает за ним. Нашаривает в кармане арбузную карамельку и суёт за щеку. Улица между ними живёт своей жизнью, смыкается и расходится поток вечерних скитальцев, шуршат пакеты с покупками, с приятным чпоканьем откупориваются жестянки газировок, тихо ворчат автомобили. Нанами заворачивает в продуктовый, и Сатори ныкается в сувенирную лавку по соседству, несколько минут лениво разглядывает гравюры, и возвращает Нанами фору в десяток метров – почувствовав его энергию снаружи, выходит, выждав минуту, засечённую на резных настенных часах. У Нанами в пакете – две банки пива и двухлитровая бутылка нежно любимой Сатори кока-колы. Она усмехается себе под нос. Когда Нанами заходит в подъезд, она отсчитывает две минуты и заходит следом, введя на домофоне универсальный пароль. Поднимается по пожарной лестнице пешком, чтобы ещё потянуть время, и всё для того, чтобы, поднявшись на девятый этаж, застать Нанами у распахнутой двери в квартиру. Он вздёргивает подбородок. – Долго тебя ждать, Годжо-сан? Сатори фыркает. Вот так по фамилии, да ещё и с уважительным суффиксом. – Грубиян. – она подходит ближе, краем глаза замечает поставленный в прихожую пакет и переодетые домашние тапочки. Пускай Нанами, оказывается, и был в курсе, что она всё это время шла поодаль, оправдываться за это она не собирается. Вместо этого она ставит локти ему на плечи, закидывает ему одну ногу на талию, отрывает от пола вторую, – в этот момент Нанами понимает, что малой кровью не обойдётся, и подхватывает её под задницу, – и, обняв его руками за шею, а ногами за талию, повисает на нём, как коала на ветви эвкалипта. Наигранным озорством размазанное в груди пятно грусти и тоски не разбавляется. – Ты тяжёлая, ты в курсе? – Неа. – дуется Сатори. – Это у тебя руки слабые. Нанамин тяжело вздыхает. – Тогда ты закрываешь дверь. – Нанами вносит её в квартиру, и Сатори, изгибом стопы зацепив дверную ручку, тянет её на себя. Круговым движением носка защёлкивает дверной замок. В квартире тихо и темно, и Нанами перехватывает её поудобнее. – Голодная? Сатори отрицательно угукает и стягивает с ног ботинки, которые, один за другим, с глухим стуком падают на коврик у двери. – Я тоже. – он несёт её в просторную гостиную, заодно служащую спальней, и присаживается на край незастеленной кровати. Странный педантизм, но Сатори с ним уже свыклась – уезжая в командировку, Нанами всегда полностью снимал постельное бельё и относил в химчистку. Из-за этого квартира имела принимала излишне опрятный необжитый вид, когда Сатори забегала полить цветы или выбросить что-то из просрочки в холодильнике, но Нанами стоял на своём. Никакой постели в его долгое отсутствие. – Гето-сан. – он прерывает поток её мыслей, и берёт долгую паузу, будто случайно упустил сорвавшуюся с губ мысль, и теперь её ни взять обратно, ни проигнорировать. – Как она погибла? – Это была я. – Сатори за ответом в карман не лезет, и заканчивает с улыбкой, почувствовав, как Нанами напрягся всем корпусом на её слова. – Это я её убила. Её бросает в жар от озвученного собственным голосом. Внутренний камертон заходится шальной инфракрасной вибрацией, и ей хочется услышать это ещё раз. – Я её убила, Нанамин. – в груди что-то рвётся. Она всхихикивает и прикусывает нижнюю губу. Из её души, как из выжимаемой грязной тряпки, сочится кислота. – Понимаешь, Нанамин, что я сделала? Она чувствует, как его тёплые руки незаслуженно утешительно касаются спины, и её передёргивает. Кровь ударяет по барабанной перепонке, закладывая уши. Наклонившись к его уху, она жарко шепчет: – Понимаешь теперь, в кого ты влюбился? – она прижимается лбом к его виску и задушенно смеётся. – Я ведь и убить тебя могу. Только попробуй навредить моим ученикам или бездействовать, когда их убивают. Нанами разворачивается на месте, так, чтобы край кровати остался у него за спиной, и в поле зрения Сатори появляются телевизор и кофейный столик, а под ягодицами вместо его коленей оказывается матрас. Он отстраняется так, чтобы она увидела его лицо, и от этого только веселее. – Не боишься меня, Нанамин? – она с трудом подавляет веселье, которое вот-вот грозит взорваться истерикой. Будто она снова сдохла и вернулась к жизни. Или просто сдохла. – Кто знает, может, ты трахаешь свою будущую убийцу. Нанами не впечатлён. Он тянется к повязке на её глазах, и она резко отклоняется от его руки, мгновенно теряя всё веселье. Будто не поняв намёка, он со второго раза подцепляет край бандажа, и Сатори хлопает его по руке. – Не трогай. В его лице – кровь и бетон. Он, игнорируя шлепок, тянет повязку наверх, и Сатори перехватывает его за запястье, пытается оторвать от себя. – Убери руки, Нанами. – ощеренно цедит сквозь зубы. Он подключает вторую руку и меняет стратегию – стискивает между пальцев одну петлю эластичного бинта, и позволяет Сатори оттягивать свои запястья, вместе с руками увлекая слои повязки. Сатори гневается и кусает его за пальцы, и он использует её приближение для того, чтобы ухватить ещё несколько слоёв бандажа. – Да отцепись же ты! – она пытается лягнуть его в корпус, но только отбивает пятку. – Придурок! – Посмотри на меня, Сатори. – он твёрд голосом, даже слишком. – Отвали! – она пытается нырнуть в сторону, но Нанами, не мешкая, взбирается на неё верхом. – Что тебе нужно? Я и так смотрю на тебя. – Не смотришь. – он настырно продолжает срывать с неё повязку, и Сатори из последних сил сдерживается, чтобы не отвесить ему пощёчину. Она пытается выкрутиться, не применяя технику, чтобы случайно не убить его под горячую руку, и Нанами очевидно этим пользуется. – Я не чувствую, что ты на меня смотришь. – И что же ты чувствуешь, умник? – она пытается встать на мостик, чтобы сбросить его с себя, но Нанами обхватывает её ногами в тот же момент, когда она открывает поясницу от матраса. Клещ. Она так распаляется дракой, что едва успевает расслышать его ответ. – Что ты врёшь. – отвешивает ей словесную оплеуху Нанами. И, не дожидаясь, пока она придёт в себя, отвешивает вторую. – Врёшь, что тебе не больно. Ха-а. Ха. Она прекращает борьбу. – Ха-ха-ха! – смеётся Сатори, теряясь от его выводов, и упускает момент, когда он рвёт на ней остатки повязки. – Не знаю, что ты себе выдумал, Нанамин, но мне точно не- Нанами смотрит на неё так, будто она только что обкололась героином у него на глазах. Она прикусывает уголок улыбающегося рта, встречаясь с его прямым взглядом, и чувствует, как вздрагивает нижняя губа. – Мне не больно. Колючие слёзы набегают на глаза, и она сжимает челюсти, пытаясь подавить рвущегося наружу дракона. Откидывается на постель, за бёдра придавленная к ней тяжестью Нанами, и закрывает глаза руками. Дракон не сдерживается. Она вздыхает через рот, чтобы не всхлипывать заложившимся носом, и сквозь пальцы смотрит в потолок, не моргая – толстая плёнка слёз отлично защищает её глаза от высыхания. Болит в груди, болит в голове, во всём теле болит. Она старается дышать, чтобы дыханием отогнать подступающие рыдания, но, кажется, только ускоряет их приближение. – Ты не обязана притворяться, что всё нормально. – она слышит сочувствие в его голосе, и он собирается слезть с неё, но Сатори пальцами вцепляется в мускулистые бёдра, впивается ногтями через брючную ткань. Не уходи. – Я не притворяюсь. – собственный голос звучит сдавленно и жалко, и она чувствует, как слёзы, переполнив глаза, без смаргивания сбегают по щекам ей в уши. – На тебя взвалили непосильную ношу, Сатори. – он накрывает её ладонь своей, и Сатори хватается за неё. Шумно всхлипывает. – Я не отдала бы её никому другому. – она ужасно зла и расстроена, и она рукавом стирает слёзы с лица, но они текут снова и снова. Как её чёрная скорбь, игнорируемая столько лет. Нанами понимает её верно. – Сузуму? Сатори слабо кивает. – До конца. Она моя. Потолок в отсветах уличных огней расплывается перед её глазами, и она плачет беззвучно, не всхлипывая, не подвывая. Дышит ртом и источает слёзы, будто слизняк какой-то, конвертирующий всю свою энергию в слизь и небольшое движение. Её горе бьёт все болевые пороги, парализуя её хуже бесконечной пустоты. Бесконечная пустота в её сердце. Нанами всё же слезает, пересаживаясь на матрас, и тянет Сатори на себя за их сцепленные ладони. Сатори, держась за него, садится в кровати, пьяная от слёз и раскисшая. Тело едва держит её, как растёкшийся пластилин. – Ну точно жадина. Комментарий вызывает у неё всплеск разбитого смеха, а из-за смеха по щекам скатываются ещё две дорожки слёз – Нанами ладонью стирает одну и нежно прижимается губами к другой. Сатори не помнит, когда плакала в последний раз, но сейчас её затягивает, как в водослив. И Нанами вытаскивает сливную пробку. – Иди сюда. Отпусти. – бубнит он, спиной привалившись к стене, и привлекает её в свои объятья. Мягко, за затылок и плечи прижимает к своему плечу, и неторопливо гладит. – Я тебя подержу. Подержит он её! Её маленький кохай её подержит, все это слышали? И Сатори смеётся. Слёзы хлещут так, будто не закончатся никогда, а она всё смеётся и смеётся, кашляет, лает своим смехом, чувствуя, как истерика бьёт её по хребтине. Она смеётся и подвывает, смеётся и скулит, обхватывает Нанами за талию, пока этот противоестественный смех продолжает выжигать воздух между ними, набирает воздуха, сколько может, потому что смех крадёт у неё воздух, вжимается в Нанами лицом. И заходится криком. Он сжимает её крепче, и Сатори кричит громче. Её вопль орёт болью, будто её сердце тавруют наживую раскалённым железным бруском. Она горит заживо. Её любящее сердце вырвано и растоптано – снова. И снова, и снова, и снова. Она понимает, почему так – и совсем не понимает, почему так. Она всё сделала правильно – тогда почему же от этого ей не менее больно. Она защитила, но почему она чувствует, будто упустила всё. Она убила, но почему она чувствует мёртвой себя. Сатори кажется, что она всё глубже погружается в бездонную впадину своего отчаяния без надежды когда-либо всплыть обратно. Что значит быть сильной? Убивать своих друзей? Убивать единственных тех, кто понимает тебя? Понимает ли? Она иногда так сильно живёт прошлым. Бессмысленную кровавую битву ведут её желание отмотать время назад, и понимание, что иначе быть не могло. То, что произошло, будет иметь последствия. Рана, вскрытая заново и взрезанная глубже – кто знает, заживёт ли она во второй раз. Но ей не жаль себя, всё ещё не жаль. Ей только больно. Её крик истощается, перерождается в подвывание, и теперь она просто ревёт, обтирая мокрые щёки о пропитавшуюся её слезами рубашку Нанами, и пытается совладать с дрожью, которая бьёт их обоих. Её мир постепенно возвращается к ней: с тёплыми руками на спине, с ощущением сдавливания в объятьях, с затёкшей шеей, с запахом Нанами. Её силы тают на глазах, и она заходится неравномерной чередой всхлипов, как последними тяжёлыми каплями в свете солнечных лучей ударяет по окну миновавшая буря. Она чувствует себя опустошённым тюбиком от зубной пасты. И тогда Нанами всхлипывает. – Кенто. – Сатори неуклюже отстраняется, полностью превратившаяся в зарёванный беспорядок, и заглядывает ему в лицо. Нанами, поднеся ладонь к лицу, одним движением пальцев от края глаз к переносице собирает набежавшие слёзы. Её голос надламывается. – Кенто. – Извини. – его голос не лучше. – Я просто… – Срезонировал? – Сатори зашмыгивает сопли и утирает нос. – Ага. – Нанами трёт глаза. Какие же они жалкие. Сатори сбрасывает свою куртку на пол, обнимает Нанами за плечи и мягко притягивает к себе, направляет уткнуться в своё плечо. Гладит короткостриженый затылок, пока он обнимает её за талию и продолжает тихо ронять слёзы, не в силах успокоить себя. Они стольких потеряли. И стольких ещё потеряют. Усталость наваливается на плечи свинцовым фартуком, и она целует Нанами в затылок долгим поцелуем, запечатлевая на нём своё тепло, пока он слабо вздрагивает, держась за неё. Плачут они о разном или об одном – не важно. Сатори не нужно, чтобы все плакали о том же, о чём и она. До сегодняшнего вечера она вообще не думала, что ей нужно поплакать. Но наступит завтра, и, по крайней мере внешне, всё вернётся на круги своя. Сильнейшая шаманка современности и образцовый шаман первого класса снова займут свои места на игральной доске, и мир продолжит своё вращение. Нанами поднимается с её плеча, и они встречаются лбами. Его глаза закрыты, и Сатори закрывает свои тоже. Может, стоит взять выходной на завтра? – Ну что?.. – выждав положенную паузу, начинает она, оглаживая его по волосам. – Спать? – хрипло продолжает Нанами. – Я уж боялась, что ты не предложишь. – вымученно улыбается Сатори и отрывается от его лба. – Дуй в душ. – Знаешь, ещё секунда – и я отрублюсь сидя. Не раздеваясь. – этот гений соблазна, наверняка совсем не беря в голову её соблазнить, откидывается к стене и слегка ослабляет галстук. Сатори вымученно фыркает: – Клуб любителей потных жеребцов дальше по коридору. – она закатывает глаза и мотает головой. – Давай, одна нога здесь, другая там. А я постель застелю. Нанами выглядит так же раздавлено, как и она, особенно с зарёванным мокрым плечом, но, похоже, сил на споры у него осталось всё же меньше, чем у неё. Он удаляется в душ, и Сатори проветривает гостиную, застилая свежее тёмно-серое бельё. Она берёт тайм-аут действием, выбрасывая из головы всё лишнее. Усталость выкручивает суставы, и к моменту, когда Нанами выруливает из душа, ей и самой хочется пропустить этот этап, мотивируя тем, что у неё не было трёх часов на поезде, и вообще её безграничность отталкивает любую грязь. Нанами вместо аргументов и доводов наклоняется к ней, сидящей на кровати, и несильно прикусывает за загривок, – тот самый, на котором оставляют метку, – прошибая её ударом в двести двадцать вольт. Получает заслуженный пинок под колено и раздражённо улизнувшую в душ Сатори. Быстрая переключаемость – и вправду сильная сторона её характера. Она позволяет получать и обрабатывать боль дозированно, и на сегодня лимит боли уже исчерпался, а предохранители сгорели. Намыливая голову и тело какой-то фигнёй с запахом персика и магнолии, Сатори думает, что, если бы не это её качество, она бы повесилась уже сегодня. А так – ну что ж, жизнь продолжается. В каком-то виде. Вытершись после душа, она наскоро высушивает голову портативным феном, чтобы не проснуться утром с гнездом вместо волос, заматывается полотенцем и проскальзывает в комнату, чтобы переодеться в спальное. К её стыду, она так и не купила сюда ни одной пижамы. Она сбрасывает полотенце и натягивает домашние треники Нанами. Ступорится на переборе футболок, пока не понимает, что стоит с обнажённым верхом уже достаточно долго. – Нанамин, не подглядывай. – бросает она через плечо, наконец доставая футболку с каким-то принтом в стиле пляжной романтики. Ответом ей служит тишина. – Нанамин? Он лежит в кровати, и она подходит ближе, так и сжимая футболку в руках. Задумался? Едва откинувшись на подушки и даже не успев накрыться одеялом, Нанами, видимо, уснул практически мгновенно. Одна рука на животе, вторая – вдоль изголовья. Рот не открыт, но Сатори и стоя слышит, как он сопит от измождения. Тепло. Она влезает в футболку, закрывает окно, чтобы уснувший с сырой головой Кенто не простудился, и ложится рядом. Укрывает их обоих одеялом. Дав себе несколько секунд на прикидку, придвигается к нему под бок и кладёт голову на широкую грудь. Глупость и бессердечность, но ей сейчас хочется именно так. Она настраивается подумать о чём-то сокровенном, но ощущение падения внутрь своей головы настигает её быстрее, и она проваливается в сон без сновидений. Не успевает кончиться ночь, как её будит резкое вздрагивание под щекой, и достаточно громкое: – Сатори! Сатори! – Ммм. – она обессиленно ворочается, слыша, как Нанами зовёт её. – Ты чего, Нанамин? – Ты останешься на ночь? Титаническим усилием она поднимает налившиеся сталью веки и находит часы на стене. – Нанами, пять часов утра. Спи уже. – А. Так ты останешься? Она хмурится, глядя на него, и в темноте различает, как Нанами говорит, не открывая глаз. Раньше она за ним подобного лунатизма не замечала. Утром надо будет спросить, что ему такого приснилось. – Останусь, останусь. – она давит зевок и отворачивается, утягивая его за собой, чтобы обнял её со спины. Ну что за дурень. – Уже осталась. – Хорошо. – строго бормочет он ей в затылок и затихает, а уже спустя секунду снова сопит, ещё слаще, чем прежде. Эти альфы. 2018 Она ожидала, что не всё будет в порядке к её возвращению. Слишком много сильных проклятий в оживлённом центре города, слишком хитрая схема завес – и она сама, так не вовремя вычеркнутая из уравнения. Она никогда не простит себе, что так легко купилась на лицо и голос Сузуму. Её вера в учеников и соратников оправдалась, они молодцы, что вытащили её так быстро – девятнадцать дней это мелочь для тех, кто собирался упечь её на столетия. Ужасно неудобно, конечно, что чтобы раздавить этот сраный мозг с зубами ей потребуется одолеть Сукуну, но этой битвы было не избежать с первого дня их встречи. Сукуна хотел воплотить свой мир, Сатори хотела защитить свой. Она телепортируется в колледж и, не торопясь, обходит территорию кампуса. Пусто. Осенний ветер гоняет по дорожкам жухлую листву. На месте, где раньше был скрыт вход в обитель Тенгена, зияет огромный разлом. Сатори подходит ближе, чтобы рассмотреть вывернутое нутро древней обители, но не обнаруживает ничего примечательного. Ни врагов, ни союзников, ни трупов. Истлевшая резинка для волос лопается у неё на затылке, и белая грива рассыпается по плечам. Перед её взором – уже второе свидетельство их поражений, и о скольких ещё ей только предстоит узнать. Сатори тихо свирепеет. Она гневно всматривается в руины звёздной гробницы, сдерживает порыв сплюнуть с обрыва, как будто и не её воспитали в аристократической семье, и поворачивается к разлому спиной. Ей нужно завершить осмотр до темноты. В зале старейшин – кучка трупов. В классах пусто. Ни детей, ни преподавателей, ни помощников. В морге – Зайдя в туалет, чтобы умыть лицо, она без энтузиазма разглядывает себя в зеркале. Постаревшей, вот какой она себя видит, хоть времени между запечатыванием и освобождением для неё ни минуты не прошло, она знает это наверняка. Морщины под глазами прорезались резче, взгляд потяжелел. Появились скорбные морщинки у уголков губ, и Сатори недовольно проглаживает их подушечкой пальца. Врата темницы едва не привели её к тому, чтобы взять всё худшее от внешности Сёко, Иджичи и Нанами. Она недовольно цыкает и несколько раз плещет в лицо ледяной водой. В столовой обнаруживается свежий запас овощей, яиц и молока – значит здесь всё же живут. Пищи вдоволь, по её количеству можно сделать вывод, что здесь либо живут многие, либо ожидают к прибытию многих. Сатори отрывает лист пекинской капусты и без азарта зажёвывает, покидая кухню. На тренировочной площадке тоже ни души, и Сатори рассчитывает последним проверить директорский кабинет, перед тем как отправиться в поместье Годжо, но до неё доносится отдалённый крик. – Годжо-сенсей!! – А! – она приятно настораживается и оглядывается через плечо. Они бегут к ней. Не все, кто-то идёт, но её ученики здесь. Юджи, Юта, Маки с Пандой под мышкой, Тоге, даже Кинджи и Кирара здесь. Не успевает Сатори улыбнуться, как видит за их спинами того парня, Чосо, кажется, который в кооперации с Джого, Ханами и тем штопаным зажал её на станции. А он что здесь забыл. Она отбрасывает недоеденную кочерыжку и срывается с места. Проскакивает мимо детей, одним мощным пинком отправляет Чосо через всю площадку, и, нагнав его ещё в полёте, крепким хватом за шею впечатывает его в землю. Холодная ярость обжигает её затылок. Больше она не будет спрашивать, есть ли у этих ублюдков последние слова. Она придавливает средний палец большим и направляет в лицо посеревшему Чосо. – Сенсей! Годжо-сенсей, остановитесь! – подбежавший Юджи повисает на её руке, пытаясь докричаться. Сатори не понимает, откуда в его лице столько страха, и убрать технику не торопится. – Зачем? – Он мой брат. Он на нашей стороне. Прошу, Годжо-сенсей! – его хватка на бицепсе усиливается, и на лице проступает неподдельный ужас. – У меня больше… Никого не осталось, да? Сатори медленно, как через толщу воды, развеивает едва начавший собираться фиолетовый и отпускает горло Чосо. Он даже не успел усилить его своей кровью, так что наверняка останутся синяки. Она звериным взглядом окидывает тех, кто собрался за спиной Юджи, и одёргивает себя только напоровшись на взгляд Сёко. Та приподняла бровь и недовольно поджала губы. Да, точно. Этот взгляд предназначается не им. – Этот человек помогал запечатать меня. – она смотрит на Чосо, как на грязь, и он опасливо ёжится под её взглядом. – Ты уверен, что ваше “братство” – не результат его техники? – Да. Я объясню позже. – Юджи треплет Чосо по плечу, и тот ускоренно ретируется, опасливо озираясь, и прячется за спинами других. Сатори многих из них видит впервые. – Тогда извини, Юджи-кун. – она натягивает на лицо улыбку, принудительно размораживая себя в этой ненароком полученной минуте наедине. Она обводит взглядом шрамы на его лице, оборванное ухо, ладонь без мизинца, которой он смущённо чешет затылок. – Тяжело тебе пришлось. На его лицо падает тень чёрной печали. – Простите, сенсей. Сатори уже догадывается, за что он хочет извиниться, но её худшим опасением было то, что Сукуна выбрался из Юджи, убив его – так что у неё уже значительно отлегло от сердца, когда она увидела его живым. – Юджи, ты ни в чём- – Сукуна обманул меня и вселился в Мегуми. – его рот печально кривится, и Сатори медленно кивает, давая понять: да, об этом она уже в курсе. – Нобара, она застряла между жизнью и смертью. Сатори была в боксе рядом с моргом, это она видела тоже. – И Нанами-сан. Её сердце тоскливо сжимается. Сатори изо всех сил держит лицо и надеется, что голос не подведёт её, намеренно напрягает связки чуть сильнее. Втайне она надеется, что Юджи, как и любой расстроенный и напуганный ребёнок, начал от худшего к лучшему. – А что с Нанами? Юджи деревенеет, кусает губы и опускает глаза в пол. Он трёт ладони между собой, трёт сухие глаза, как если бы плакал – но не плачет. Молчит, не смотрит на неё, стоит на коленях, как скорбная статуэтка, и, кажется, даже не дышит. – Я не смог спасти его, Годжо-сенсей. – он поднимает взгляд, но даже так не смотрит Сатори в глаза. – Махито убил его. Я не успел. Сатори безжалостно давит в себе порыв прикоснуться ладонью к животу. Вместо этого она опускает ладонь Юджи на плечо. – Он сказал что-то напоследок? – Юджи вздрагивает, услышав вопрос, и она убирает руку, едва коснувшись его. Для него этого сейчас может оказаться слишком много. – “Дальше ты сам”. – Юджи отворачивается от неё, и она слабо улыбается. Она узнаёт Нанами – такой ни к чему не обязывающий факт мог выдать напоследок только он. – Как и следовало ожидать, он пощадил твои чувства. – в её голосе звучит улыбка, и Юджи с болью во взгляде оглядывается на неё. – Хорошие последние слова. – Годжо-сенсей. – он смотрит на неё с лёгким шоком, но Сатори не врёт. Просто это не всё, что она чувствует, но она точно его не обманывает. Она тяжело вздыхает, прикидывая, как бы снять непосильную ношу с плеч искалеченного горем подростка перед ней. – Нанамин отлично понимал, чем он занимается. – она поднимается на ноги. – Зная его, как ты думаешь, Юджи-кун, стал бы он рисковать собой необдуманно? Юджи отрицательно мотает головой. – Я не буду говорить тебе забить и жить так, будто ничего не было, потому что это невозможно. – она подаёт Юджи руку, и он с готовностью хватается за неё, чтобы встать рядом с ней. – Но, в конце концов, я рада, что познакомила вас. Он был для тебя отличным наставником. И правда был. Юджи, помявшись в нерешительности, делает к ней шаг и обвивает руками за талию. Немного смущается прижаться головой, – раньше, когда Сатори была в своей мешковатой куртке, игнорировать женственность её фигуры было легче, – и она привлекает его ближе к себе, поглаживая по голове. Её первокурсник, единственный из тех, кто прямо сейчас наименее подвержен опасности – и тот стоит на краю внутренней пропасти. Его запах совсем слабый, исчезнувший практически до нечитаемости. Если так подумать, Сатори никогда не обоняла его в чистом виде – когда они познакомились, внутри Юджи уже сидел Сукуна, перебивая любые феромоны смертных своим запахом ржавого железа и выжженого пепелища. Сатори без стеснения нюхает его макушку, как всего несколько лет назад нюхала Мегуми. Вот только Мегуми пах морской солью и волчьим загривком, а сейчас же её сердце расслабляется от сладкого запаха кофе, мёда и ромашек. Она, как омега, всегда менее ярко чувствовала запахи других омег, но, возможно, в том числе из-за этого аромата Мегуми и Нобара так тянулись к Юджи, даже если пытались скрыть это от самих себя. Нюх альф, по понятным причинам, был острее, и мог помочь им игнорировать тяжёлый смрад Двуликого. – С-сенсей. – смущённо бормочет Итадори. – Да-да, Юджи-кун? – она блаженно трётся щекой о его макушку. Какой прекрасный момент, и какой тёплый ребёнок. – Сенсей, люди смотрят. – Ах да! – Сатори выпускает его из объятий и подбоченивается, обводя взглядом своих коллег и учеников. Пусть и хмурые, они заметно ободрены её присутствием. Они смотрят на неё, она смотрит на них. – Всё готово для сегодняшнего вечера? – она вскидывает бровь, и кто-то ухмыляется, кто-то воодушевляется, кто-то остаётся безразличен. Они двигаются к столовой. В этот вечер они много пьют, много шутят, намеренно избегая говорить о потерях – вместо этого объясняют ей правила этой идиотической смертельной миграции и рассказывают, как шаг за шагом двигались к её освобождению. Сатори пьёт газировку и озорно смеётся, узнавая в девчонке с нимбом ту самую ободранку, которую Мегуми когда-то вывел из логова проклятья. Маки с мрачным удовлетворением рассказывает, как сровняла с землёй клан Зенин, и Сатори не может сдержать ядовитой ухмылки. Наконец это гнилое гнездо сгинуло вместе со всеми его обитателями. Юта незаметно, как он считает, подкладывает ей мармеладки, Панда щекочет Инумаки, Сёко с Мей Мей разливают где-то во главе стола, подальше от детей, и Сатори, глядя на их компанию, по привычке ищет глазами Нанами, может, он отошёл за новой бутылкой. И тут же осекается. То, что для всех здесь присутствующих было три недели назад, для Сатори живо, как вчера. Она отпрашивается пораньше, сославшись на усталость, и, взяв из своей комнаты халат и прочие принадлежности, через тёмные сумерки идёт к банному комплексу преподавательского состава. Сбрасывает с себя разве что не приросшую к коже одежду и забирается в предусмотрительно нагретую кем-то купель. Закрывает лицо руками. Она соврала ему, что приняла противозачаточное вовремя. Невинная маленькая ложь, которую она собиралась исправить на следующий день. Она уже делала так несколько раз, главное – поймать день-два между тем, как отхлынет течка, и начнётся беременность. Выбравшись вечером из тёплой постели и почувствовав, что все признаки течки отступили, она в последний раз поцеловала Нанами, приняла душ и, получив срочный вызов, отправилась в Сибую. Надеялась по-быстрому перебить этих недоумков и на обратном пути заскочить в аптеку. Она тяжело вздыхает и, опустив лицо под воду, выпускает выдох с пузырями. Как же по-тупому получилось. Сатори не могла точно сказать, собирается ли она рожать когда-нибудь в будущем, но настоящее было для неё строго определено. Сейчас – никаких детей. Купель не покрыта крышей, поэтому Сатори, откинув голову на край, видит над собой проступающие сквозь вечернюю мглу первые звёзды. Никаких детей, да, Нанамин? Ей и в голову не могло прийти, что этот вопрос хоть когда-то станет актуален. Нанами как-то оговорился, что хотел бы семью, когда завяжет с шаманской службой. Сатори даже мысленно настроилась – ну да, ещё с десяток лет пройдёт, Нанами заработает желанное состояние, сможет уйти на другую ненапряжную работу, и женится на какой-нибудь милой женщине младше себя. Сатори к тому времени станет во главе шаманского мира Японии, и поводов видеться у них не останется. В том числе, чтобы не рвать друг другу душу. Это был бы хороший исход, думала она иногда, мучаясь от бессонницы и разглядывая его спящее лицо на подушке рядом. Пожалуй, даже лучший из возможных. Такой хороший Нанамин заслужил любовь, которая принесёт мир его душе. Но вот, хлоп – и ничего не осталось. Ни настоящего, ни будущего, одно лишь прошлое, которое она будет любовно баюкать в утробе своих воспоминаний, да и… Она смотрит на свой рифлёный живот. Касается его, задумчиво обводит пальцами пупок. Что если. Если я буду матерью, как думаешь – у меня получится? Хорошо ли у меня получится? Получится ли у меня вообще? А что будет, если не получится? Такие вопросы задают кому-то другому, близкому, но теперь Сатори некому их задать, кроме самой себя. Будь эти близкие здесь, ей бы и вовсе не пришлось. Тебя ждёт Сукуна, – напоминает она себе. Чуть больше, чем через месяц тебя ждёт человек, ставший проклятием, и прослывший сильнейшим до сих дней. Тебя ждёт сокрушительный проигрыш – или ошеломительная победа. И если с проигрышем всё понятно, то что ждёт её за горизонтом событий победы над Сукуной? Такое же ошеломительное одиночество? Она поворачивается на бок, скрывая замёрзшую грудь под тёплой водой, и с улыбкой фантазирует. Если у ребёнка будут зелёные глаза Нанами и её белые волосы, то она будет наряжать его в слизеринскую форму на каждый хэллоуин. А если будут голубые глаза и пшеничные волосы, то назовёт Тамаки, как того добродушного придурка из аниме про хост-клуб. Хотя нет, одновременно двух шестиглазых не бывает, – Сатори с сожалением выбрасывает этот вариант из головы. Но глупость этого плана ей откровенно приглянулась. Конечно, никакой идеальной матерью она не станет, даже хорошей – очень навряд ли. Она часто будет в разъездах, часто будет на миссиях, ни в коем случае не оставит колледж и не бросит приглядывать за учениками. Но в том, что у неё всё получится, Сатори на самом деле не сомневается. Перед её глазами за эти годы прошло столько примеров отвратительного обращения родителей со своими детьми, – Фушигуро, Зенин, Камо, – что планка, видит вселенная, стоит ну очень уж низко. Не брось, не унижай, не считай ошибкой. Из всех её учеников, наверное, больше всего обрадуется младенцу Юджи – хотя краснеть за их тайные отношения с Нанами придётся перед всеми одинаково. Если повезёт, в качестве душевной реабилитации от Сукуны и его бойни, она возьмёт Юджи в поместье помогать с младенцем. Может, это заодно подгонит их отношения с Мегуми? А то смотреть на этого ежеподобного мученика с каждым днём становилось всё печальнее. Только вот для этого нужно сначала выцарапать Мегуми из окровавленных лап Сукуны. Сатори пробуждается от дрёмы, в которую случайно соскользнула, и разминает затёкшие плечи. Так уж и быть. Она накрывает ладонью низ живота, аккурат между пупком и верхней линией лобка, любуется звёздами, теперь не скрытыми от неё световым загрязнением опустевшего Токио, и представляется себе лунной богиней, зачавшей от солнца и понесшей небо. Или звёзды. Или кометы. Ещё одна глупость. Слишком много глупостей за один вечер. – Не моё дело говорить тебе об этом, семпай, но тебе нужно не это, – она вслух цитирует по памяти, и, опираясь на борт купели, поднимается во весь рост. Ночной воздух немедленно остужает её, вынуждая вздрогнуть и поторопиться к махровому халату на стене. – а крепко выспаться. Так ведь, Нанамин?