Подсобка не так уж плоха

Жарко. Очень жарко. И тесно до невозможного. От духоты голова кружится. Или от чего-то еще? Полка в спину упирается, кажется, что на голову вот-вот что-то свалится. Но она знает — он поймает. Не может не поймать. Он слишком сильно ее бережет. — И как долго мы собираемся шастать по подсобкам компании? — Пока я не уйду в армию, тогда тебя никто так уводить не будет. Будешь смиренно сидеть в своей комнате и ждать любимого солдата. Йеджи хихикает под нос тихонько, а у Хенджина от этого сердце бьется в сотни раз быстрее. Он целует ее легонько в кончик носа и к себе сильнее прижимает. Тонкую талию в руках держит, лбом о плечо oпирается и пытается не забывать дышать. — Тебе пойдет быть лысым. Тебе в целом все подходит. — Больше всего мне подходишь ты. Она руками по шее, а оттуда на загривок и до самой макушки. Голову чешет, будто котенка ласкает. Маленького. — Давай сбежим куда-нибудь? На край света, например. Чтобы только ты и я. Никаких шоу, песен, репетиций, концертов. Только мы и больше никто. Хенджину так хочется каждую звезду на небе ей в ожерелье сложить, хотя ярче ее глаз сиять ничто не будет. Ему хочется посвещать ей все свои песни, хотя ничто не будет звучать слаще ее голоса. Он хочет каждый цветок на планете к ее ногам приподнести, но знает, что ни один из них не перекроет красоту ее души. Ее огромной, безграничной души, в которой хочется утопать, будто в бездонном океане, полном удивительных чудес. — Я так скучаю по тебе. В голосе Йеджи и слезы, и улыбка. Она любит. Любит его так же сильно, как и он. Может, даже больше, просто показать это не в состоянии. Сейчас не в состоянии. Он берет ее хрупкое лицо в свои большие ладони, она ластится к теплу его кожи. Ей так его не хватает. Порой все, что ей остается, это побрызгать подушку его духами и плакать ночью от невозможности увидеться. Потому что у них график бешенный, у обоих скоро японский камбек и времени не остается даже написать друг другу пару теплых слов. Хотя он иногда все же как-то выкраивает на это время. — Я написал новую картину. А еще у меня скоро выходит песня. Ты только ее не слушай, иначе подумаешь, что я хочу тебя бросить. Он смеется неловко и закусывает губу. Строит глазки и делает совершенно невинный вид. А Йеджи плавится от такого Хенджина. Теплого, нежного, мягкого. Настоящего. Такого, каким его видит только она. — Хорошо, не буду. Она ведет костяшками по его скуле, большим пальцем по губе, ладонью по груди и останавливается где-то в районе сердца. Большого, трепетного и страстного сердца. Сердца, которое бьется только для нее. Прикрывает глаза на пару секунд и вслушивается в тишину, нарушаемую тихим ритмичным гулом. Это их любовь разливается по венам. — Я люблю тебя, Йеджи. Слова сами вырываются из рта. Хенджин не может найти выход своим чувствам: картины, музыка, танец. Ничто не помогает, когда ее рядом нет. — Это очень сильное слово, Джинни, ты уверен, что ты настолько серьезен? — Я люблю тебя. И готов сказать это сотни и тысячи раз. Если надо, в прямом эфире скажу. Я люблю тебя, люблю, люблю, люблю, люб... Она притягивает его к себе за футболку и целует так, как никогда еще не целовала. Быстро, страстно, мокро. Чтобы до белого шума в ушах, чтобы до дрожащих коленей и сбитого дыхания. Чтобы весь мир остановился. Не будет завтра, не было вчера. Есть только сейчас. И сейчас два влюбленных, два Хвана стоят в подсобке компании, где в любой момент их могут застукать. Но ведь это неважно. Она в его руках, он в ее мыслях. Они друг у друга под кожей, где-то глубоко засели. Ни один не готов прощаться со вторым. Хочется быть рядом всегда. Хочется держать за руку, обнимать со спины за завтраком, ходить вместе за продуктами в ближайший супермаркет. Но нельзя. Они же айдолы. Хотя сейчас это и не имеет большого значения. Потому что подсобка не такое уж и плохое место для свиданий, как может показаться на первый взгляд.