Часть 1

Вампиры не чувствуют тепла. Они вечно ощущают холод своих мертвых рук, любой, даже самый горячий чай покрывается коркой льда, как только его подносят к губам живые мертвецы. Вампиры вечно жаждут согреться, но для них это невозможная задача. Они, как бездонные пропасти, лишь поглощают тепло, свет, любовь, не в состоянии насытиться, упиться, насладиться этим. Вампир вечно жаждет крови и любви, и ради этого он готов на все — ломать, калечить, убивать. Все только для того, чтобы еще хотя бы раз в своей не-жизни согреться, ощутить тепло. Замок Касадора одновременно прекрасен и безжалостен к своим обитателям. Покои главного вампира топятся круглый год, днем и ночью, в них по-настоящему жарко, хотя хозяин не может оценить этого по достоинству. Зато крошечные кельи отродий спрятаны в самом низу замка, заточенные в камне, ледяные и влажные. Они одиночные, с узкими деревянными койками даже без соломенных матрацев. Но отродья никогда не спят по одному, предпочитая сбиваться в крысиные стаи, прижимаясь друг к другу своими ледяными телами, надеясь, что хоть так они немного согреются. Но не может мертвое тело согреть, не могут мертвецы найти приют рядом с себеподобными. Астарион торопится, как может. Последняя дичь оказалась особенно упертой, пришлось потратить больше времени на соблазнение, чем планировалось. Зов Хозяина гудит в черепе уже несколько десятков минут, призывая явиться незамедлительно в покои Господина. Но являться без подношения — значит получить наказание. Впрочем, явиться с опозданием — тоже проступок, который наверняка вызовет гнев Хозяина. Касадор возлежит на огромной, роскошной кровати, держа в одной руке томик в бархатной обложке. Перед кроватью, уткнувшись лбами в ковер, стоят на коленях трое отродий. Астарион пытается тихо шмыгнуть на свое место, где-то глубоко в душе надеясь, мечтая, что Хозяин не заметит его опоздания. Но Господин резко захлопывает томик стихов и белокурое отродье замирает в полупоклоне, скованное холодной силой Хозяина. — Астарион, Астарион… — С отеческой грустью качает головой Зарр. — Ну разве это вежливо, заставлять своих собратьев ждать тебя? — Хозяин, я… Привел девушку… — пытается оправдаться Астарион, но горло тут же перехватывает, сдавливая тисками. И так понятно, что прощения отродью не будет. — Тише, мой милый Астарион… Ты провинился, и сам знаешь это, — с грустью вздыхает вампир. — Съешь это. Его холеный перст утыкается в почти прогоревший камин. В чаше камина лежат алые угли, фыркающие искрами в потолок. — Хоз… Хозяин… — Загораются ужасом красные глаза отродья. — Ты пытаешься перечить мне? — Бровь Зарра выгибается в насмешливом недоумении. — Какой дерзкий маленький мальчик. Съешь. Положи в рот, проглоти. И все это молча. Ни звука, понял? «Подчиняйся Хозяину. Его приказ важнее твоей жизни. Сделай. Ты должен.» Астарион идет на негнущихся ногах к камину, падает около него на колени. Руки шипят, когда он пальцами берет один из угольков. В ноздри бьет запах паленого мяса. Отродье чувствует на удивление ярко, учитывая горящую на руках плоть, как по щекам льются ледяные слезы боли. Скулы и челюсти сводит приказ. Нельзя кричать. Надо молча. Хозяин важнее. Хозяин приказал — отродье должен сделать. Губы трещат от жара, трескаются, лопаются, черная кровь сворачивается, кожа сползает с подбородка, зубы крошатся от жара… Уголек прожигает дыру в языке, плавит пищевод, падает в усохший желудок, шипит, оставляя дыры в стенках. Теперь даже если бы хозяин разрешил кричать — отродье не смогло бы. Связки сожжены подчистую. Отродье бьется на полу в молчаливой агонии, распахивая рот, с губ капает на прекрасный персидский ковер кипящая, старая кровь. Уголь прожигает тело отродья изнутри, но умереть второй раз без разрешения хозяина белокурый раб не может. — Какой нехороший мальчик, испортил мой любимый ковер, — качает головой Зарр, с удовольствием и каким-то научным интересом наблюдающий за корчащимся от боли рабом; снова открывает книгу на заложенной странице и декламирует четверостишие. — «Пожар любви, пожар желаний; Забрал меня в свой страстный пыл. Я не забыл, я не забыл. И этот взгляд очарований…». Красивое стихотворение, Астарион, верно? Отродье еле-еле кивает, сожженная глотка отзывается какофонией боли, хотя секунду назад казалось — он успел познать все глубины страданий, которые только ему может предложить Хозяин. — Твое место рядом с остальными, Астарион. Отродье не может двигаться само — его двигает только приказ Хозяина. Хорошо, что перед Касадором надо стоять на коленях, уткнувшись лбом в пол. Встать на ноги сейчас он бы не смог, даже после приказа. — Славно, славно, — довольно сверкает острыми клыками Зарр. — Ночью вы отправитесь в канализацию. Мне нужно кое-что узнать, и вы станете моими ушами и глазами. Ах да, и дети мои… Позаботьтесь о том, чтобы наш милый малыш Астарион мог ходить и драться к ночи. Вам всем не помешает немного подкрепиться. Он протягивает руку к столику, стоящему рядом с кроватью. Три пары блестящих глаз следят за небрежным жестом Хозяина с нескрываемой жадностью. Только Астарион не шевелится. Ему так ужасающе плохо, что он просто не слышит слов Касадора, в ушах звенит, перед глазами мелькают какие-то искры, он практически теряет сознание от боли. Обычный живой мужчина уже давно бы свалился с шоком, но отродье куда крепче смертного. На столике рядом с кроватью Касадора небольшой кувшин со свежей кровью. Хозяин медленно, смакуя не только напиток, но моляще-похотливые взгляды своих рабов, наливает алую жидкость в бокал, встает, подходит ближе к ним. Его начинает раздражать его любимая игрушка — Астарион даже не поднял голову, не шевельнулся, услышав про угощение. Касадору нравится видеть слезы и мольбу на лицах своих рабов. А Астарион скучен — как подполз на коленях к другим отродьям, подчиняясь приказу, так и замер, уткнувшись лбом в сложенные перед собой руки. Касадор слегка толкает белокурое тело носком туфли. Раб не шевелится, даже не вздрагивает. — Посмотри на меня, Астарион. Отродье, только лишь повинуясь приказу, который куда сильнее тела, медленно, с усилием приподнимается на трясущихся руках. Встать он явно не сможет, и на коленях-то еле-еле сидит. Лицо залито слезами, приоткрытый, измазанный в собственной запекшейся крови рот больше похож на обожженную дыру. — Ай-ай-ай, — качает головой Зарр. — Какой ты неаккуратный мальчик, Астарион. Испортил свою красивую мордашку. Надо бы тебя за это наказать, но прежде… Давай, цып-цып-цып. Отродье с трудом задирает голову еще сильнее, его рот открыт, как у просящего птенца. Видно, что его горло и полость рта обуглены и сочатся черной кровью. — Да, вот так, умница… — Касадору нравится мучить своих отродий, и Астарион — его любимец. Крики белокурого красавца звучат куда слаще пошлых и скучных воплей прочих рабов. Поэтому потерять возможность наслаждаться этим музыкальным голоском было бы ужасной потерей. Старший вампир отпивает несколько глотков из кубка, дразня своих отродий, а потом наклоняет сосуд над послушно открытым ртом своего раба. Остальные трое, не отрываясь, смотрят за этим, рты приоткрылись, с клыков тянутся нити слюны. Несколько капель падают на сожженный язык отродья, мутные и ничего не видящие глаза немного проясняются, он жадно тянется за напитком, чуть не хныча от жажды и облегчения, которое дарит человеческая кровь, но Хозяин тут же велит: — Все, хватит, лежать, Астарион. Остальные… Сегодня я разрешаю ловить вам крыс в подвалах замка. И накормите как следует моего любимого белокурого малыша. Как только зайдет солнце — отправляйтесь в канализацию нижнего города, в районе «Эльфийской песни». Ходят слухи, что там завелась тварь, ворующая нашу добычу. Не люблю делиться кровью с другими монстрами. Узнайте все, что получится и если повезет — убейте тварь. Прочь. Отродья убираются почти молниеносно, Астарион ковыляет следом за ними на дрожащих ногах, хватаясь за стены. Охотиться, даже на крыс в подвале замка, в таком состоянии он не сможет. Если бы не приказ Хозяина — прочие отродья лишь посмеялись бы над несчастным. Но Касадор тщательно следит за тем, чтобы после развлечений его замученных чуть ли не до смерти рабов собирали по кускам и склеивали обратно. Вот и теперь, с раздражением шипя на белокурого собрата, рассердившего Хозяина своим опозданием, Виктория, человеческая девушка-отродье, подносит ему под нос убитую крысу. Кровь крыс омерзительна, она воняет всем тем, что жрала эта тварь при жизни — мусором, гнилыми яблоками и шкурками протухшего сала. От этой крови выворачивает наизнанку и тошнит. Но это кровь. Она лечит, она помогает набраться сил. — Если бы ты явился вовремя, мне бы не пришлось тебя отпаивать! Глотай давай! Астарион и рад бы — да только пищевод сожжен дотла, мышцы не подчиняются приказам мозга, зубы раскрошились от жара. Даже прокусить шкурку крысы он не в состоянии. Виктория тяжело вздыхает, вскрывает крысиную глотку и начинает капать на язык Астариона красную жидкость. — Жуть… Мне придется еще полдня потратить на ловлю крыс, чтобы привести тебя в порядок! Астарион прикрывает глаза. Он прекрасно чувствует, что его пищевод и зубы (главное оружие вампира) спасти сможет разве что ударная доза зелий лечения, смешанная с человеческой кровью. Не несколько капель, а хотя бы пара литров. Касадор никогда не станет тратить столько на отродье. Да, он, Астарион, любимое отродье своего хозяина — но когда Зарр поймет, как сам изуродовал свою игрушку, он разозлится еще сильнее и выкинет своего белокурого любимца под солнечные лучи…