Эпилог

      4 декабря 2005 (через 4 месяца)              — Тео, перестань! — воскликнула Гермиона, вытирая слёзы, выступившие от длительного смеха. Она неодобрительно покачала головой, но всё же счастливая улыбка на лице выдавала её истинные чувства.              — Да почему? — возмутился Тео, следуя за ней на кухню.              — Я не могу повесить на своих подчинённых колокольчики! — она старалась придать голосу серьёзный тон, но стоило ей взглянуть на непроницаемое лицо мужа, как всё пошло насмарку: она вновь начала хихикать. — Их обувь в копытца я тоже заколдовывать не буду.              — Но ты пугаешься, когда они тихо подходят! Да почему они вообще крадутся?! Тебе же нельзя нервничать, — отрезал Тео, а Гермиона вновь расхохоталась от его суровой решительности во взгляде.              Этот мужчина сегодня утром за каких-то полчаса остановил разгорающуюся забастовку гоблинов, наладил новый канал поступления алмазов и принял заказ на серьги для члена королевской семьи Британии, а сейчас Гермиона случайно проболталась, что оба её помощника ходят буквально на цыпочках вокруг неё в надежде занять временный пост Министра магии, чем постоянно пугают, и Тео не на шутку запаниковал о здоровье своей жены и будущего ребёнка. Если бы она знала, к чему приведёт этот разговор, она бы никогда его не начала.              Гермиона фыркнула и потянулась к вазе с фруктами, которыми были завалены практически все места, где она могла находиться в течение дня, поэтому даже в полумраке она без труда нашла небольшую гроздь винограда.              — Мы не закончили. — Он подошёл к ней со спины, аккуратно сцепив руки на животе и уперевшись подбородком в плечо Гермионы. — Я слишком волнуюсь? — продолжил он тише, переходя на шёпот.              — О, да, — подтвердила она, прижимаясь к нему сильнее. — Но это чертовски мило на самом деле. Даже не думала, что ты будешь паниковать из-за такой ерунды. А что будет дальше?              Тео слегка приподнял голову, проходясь кончиком носа по её виску и дотрагиваясь губами до щеки. Гермиона прикрыла глаза, полностью отдаваясь ощущениям.              Идиллия.              Именно так можно охарактеризовать каждый вечер их жизни в последние месяцы. Какое-то невероятное чувство спокойствия, правильности происходящего. Словно мир в один миг перестал бешено вертеться и всё встало на свои места.              Хотелось навечно остаться в этой секунде, когда Тео буквально окутывал своим теплом, защищал от любой опасности, которая могла только показаться на горизонте. Если и существовала какая-то крайняя степень счастья, то она сконцентрировалась здесь, на кухне, в объятиях двух людей.              — Знаешь, мне безумно любопытно, что будет дальше, — Тео начал медленно поглаживать уже округлившийся живот, — но с другой стороны, меня также безумно страшит будущее. И… — он резко замолчал, замерев всем телом.              Сердце Гермионы застучало ещё громче, а ей самой хотелось расплакаться и рассмеяться одновременно. Малыш уже давно начал активно пинаться, но сколько бы они ни пытались, Тео никак не мог поймать этот чарующий момент. Конечно, он делал вид, что его это не расстраивает и всё ещё впереди, но Гермиона знала, что он лукавит, лишь бы не заставлять её волноваться лишний раз. Привычка заботиться друг о друге и оберегать уже стала неотъемлемой частью их отношений.              — Это… Мерлин… — Тео не мог собраться с мыслями.              — Да, он узнал твой голос, — нежно ответила Гермиона, — или же ему надоело это землетрясение из-за моего смеха, и он решил тебя стукнуть.              Она медленно развернулась в объятиях, желая посмотреть на его реакцию. Но Гермиона не была готова к тому, что обнаружит слёзы в глазах Теодора.              Сердце заныло.              Он действительно был идеальным во всём.              — Ты как? — Гермиона аккуратно положила ладонь ему на щеку, начиная мягко поглаживать скулу.              Тео ещё сильнее улыбнулся и быстро заморгал, стараясь прогнать выступившую влагу.              — Мерлин, как же я люблю тебя, — прошептал он, опуская глаза вниз, на живот. А малыш, словно чувствуя обращённые к нему слова, ещё раз пнулся.              — Он тоже тебя любит, — прошептала Гермиона, боясь спугнуть этот момент наивысшей нежности, что была им доступна.              Тео нахмурил брови и перевёл взгляд на Гермиону. Сейчас она не понимала его эмоцию. Он хотел девочку, поэтому расстроился из-за этого обращения к ребёнку? Но ведь они решили не узнавать пол. Или ей вообще показалось, что Тео что-то сказал про чувства, и сейчас она смутила его?              — Тебя, Гермиона, — чуть хрипло пояснил он. — Я люблю тебя.              Её мир взорвался на части ярчайшим фейерверком, который только можно вообразить. Всё вокруг затапливало такой порцией нежности, что можно было в ней утонуть с беспечной улыбкой на лице. И любовью. В самом чистом её проявлении. Именно сейчас это стало настолько очевидно, что Гермионе хотелось рассмеяться от своей же слепоты. Он любил её. Она любила его. В череде поистине темнейших дней они смогли зажечь маленький огонёк; смогли сохранить и пронести его с собой дальше, когда мир вокруг рушился; смогли из руин прошлой жизни возвести свой собственный замок, заложив в основании нечто важное.              Как же мало нужно для счастья. Я люблю тебя. И в то же время невероятно много.              Она шептала в ответ те же слова. Осыпала лицо Тео бесконечным количеством поцелуев. А он улыбался. Улыбался как дурак, не веря, что всё это происходит с ним на самом деле, что завтра его мир не лопнет воздушным шаром, который поднялся слишком высоко в небо.              Малыш, не выдержав наплыва чувств, гормонов, начал усиленно пинаться. Так он говорил, что тоже любит своих будущих родителей.       

      ***

      3 апреля 2006 (через 5 месяцев)              Гермиона напряжённо отложила в сторону книгу, которую пыталась читать и прислушалась к ощущениям. Ошибки быть не могло. Схватки явно становились чаще. Возможно, ей не стоило терпеть так долго.              — Я думаю, что началось, — прошептала она.              На смену улыбки Тео пришло такое встревоженное выражение лица, будто он узнал о новой магической войне, не меньше. Его глаза забегали по фигуре Гермионы, останавливаясь на животе.              — К дракклу всё, мы едем в Мунго! — отрезал он, плотно поджимая губы.              — Теодор Нотт, — сквозь зубы прошипела Гермиона, когда почувствовала новый болезненный спазм, — мы решили, что всё будет происходить здесь, в родовом помес… — рваный выдох сорвался с её губ. Казалось, что кости таза намерены разойтись друг от друга ровно в эту секунду. Но боль резко ушла, принеся за собой дикую слабость. — Ребёнку не помешает дополнительная защита, которую могут дать эти стены. А в комнате, которую ты оборудовал, точно можно открывать филиал Мунго. Не думал сдавать её в аренду после?              — Мерлин, Гермиона, — Тео быстрым шагом оказался у дивана, занимая место рядом и позволяя ей взять свои ладони и крепко сжать, чтобы только стало легче, — я понять не могу, в тебе сейчас говорит скрытая слизеринская расчётливость или обычное гриффиндорское безрассудство?              — Мне казалось, ты сам отмечал ещё в самом начале, что нужно использовать наш брак по-максимуму, — слабо улыбнулась она, откидывая голову ему на плечо.              — Ты никогда не перестанешь меня удивлять, — усмехнулся он, касаясь губами её макушки. Гермиона вновь зашипела от боли. — Что мне сделать? — запаниковал Тео. Он даже представить не мог, что забудет все их разговоры, когда настанет тот самый день.              — Вызови. Чёртового. Колдомедика.              Следующие минуты то тянулись невероятно долго, то пролетали за считанные мгновения. У Тео не переставая тряслись руки. Он был готов забрать на себя всю боль, что испытывала Гермиона, если бы это было возможным, старался всеми силами помочь и как-то облегчить ношу, выполнял абсолютно все поручения. Семейная повитуха Ноттов хохотала над ним, рассказывая, что именно таким и представляла Теодора в будущем, когда он только родился: заботливым, нежным и немного паникующим, если речь идёт о дорогих людях.              Гермиона всегда достаточно скептически относилась к предсказаниям, но тут поверила этой уже немолодой женщине. Когда во время очередной схватки во всех окнах разбились стёкла на мелкие кусочки, повитуха захлопала в ладоши. Таких сильных волшебников ещё не рождалось в династии Ноттов.              Колдомедик, также изначально настроенный предвзято к повитухе и древним традициям чистокровных, стал прислушиваться к её словам, стараясь запомнить всё досконально.              А потом Тео выгнали из комнаты. Это были самые кошмарные минуты в его жизни. Он порывался ворваться в комнату и быть рядом с Гермионой, но ему запретили.              Бесконечные шаги под дверью. Восемь в одну сторону. Посмотреть в окно, закусить губу до крови, развернуться. Три шага. Замереть напротив двери, шумно выдохнуть, сомкнуть челюсти до скрипа. Пять шагов. Сжать руки в кулаки, чтобы на ладони остались красные следы небольших полумесяцев.              И сильно жмуриться каждый раз, когда разносится крик Гермионы.              Невыносимая беспомощность.              Пока неожиданно не наступила тишина, которая вызвала такую волну паники, что хотелось закричать.              Дверь в комнату с грохотом отворилась, и Тео на негнущихся ногах стал подходить ближе. И в этот самый момент, когда он уже почти заглянул внутрь, раздался пронзительный плач ребёнка и слабый голос Гермионы.              Всё хорошо. Ты большая умница. Я безумно люблю тебя.              Тео вряд ли когда-нибудь вспомнит все слова, которые говорил Гермионе, когда подбежал и обнял её. Слёзы появились у обоих в глазах, когда сына положили ей на живот. Маленький носик, крохотные пальчики и тёмные глаза.              Наступил новый виток в их отношениях. Нечто неизвестное, волнующее, невероятно пугающее. Новая жизнь.              — Знаешь, Тео, — произнесла Гермиона, когда колдомедик забрал малыша для диагностики, — больше никогда и никаких детей. С меня хватит.              — Все так говорят после родов, милая, — рассмеялась повитуха. — Но я ещё встречусь с вами.              — О, Мерлин, надеюсь, это было не предсказание, — шутливо простонала Гермиона, прикрывая глаза.              Тео молча сжал её ладонь. И этого было достаточно, чтобы понять, насколько сильно она счастлива. Вымотана и обессилена, но безмерно счастлива.              Их отношения — это действительно лучшее, что могло с ними произойти.       

      ***

      30 мая 2007 (через год)              С каждой новой минутой, проведённой в тишине, Гермиона ощущала нарастающее волнение. В последнее время всё чаще бывали моменты, когда Тео закрывался от неё, уходил в себя, не позволял вывести на разговор. И ей оставалось только гадать о том, какие мысли крутились у него в голове.              Так случилось и сегодня. Гермиона уложила спать Лиама и удобно устроилась на диване, принимаясь разгребать завалы писем из Министерства, что пришли за день. А Тео… Тео молча вышел из камина, скинул пиджак на пол и улёгся прямиком ей на колени. Прямо поверх всех пергаментов. Ей не оставалось ничего, кроме того, чтобы начать мягко перебирать пряди его волос, слегка оттягивая их в сторону.              Он так и не сказал ни слова, а Гермиона не торопила, позволяя ему собраться с мыслями. Тео перевернулся на спину и посмотрел ей в глаза. Она попыталась слабо улыбнуться, выдать самое поддерживающие выражение лица, на которое была способна, но мышцы отказывались подчиняться, плохо скрывая тревогу.              — Прости, — прошептал он, сев на диван и потерев затёкшую шею. — Ты весь день одна с ребёнком, — начал пояснять Тео, почувствовав неозвученный вопрос, повисший в воздухе, — потом ждала меня, не ложилась спать, а я только после полуночи соизволил явиться, и…              — Я вообще-то работала, — Гермиона потрясла измятыми пергаментами перед лицом. — Кстати придётся завтра сказать Крис, что сова помяла проект постановления.              Её несмелая надежда перевести разговор в шутливую форму потерпела крах. После этих слов Тео стал выглядеть ещё более виноватым.              — В чём дело? — Гермиона подвинулась к нему ближе. Её рука замерла на полпути. Хотел ли Тео, чтобы его сейчас касались? Не усугубит ли этот жест и без того непонятную ситуацию? Гермиона не знала.              — Я ужасный отец, — прошептал он, скрывая в ладонях лицо.              Огромный камень слетел с души Гермионы, и она истерично рассмеялась. Неужели именно этот вопрос без конца крутился у него в голове?              — А я ужасная мать, — ответила она улыбаясь, — и нашему сыну так сильно не повез…              — Я серьёзно! — перебил её Тео. — Я целыми днями пропадаю на работе, решаю проблемы с поставками каких-то чёртовых камней и металлов, когда дома у меня вы, моя семья, мой смысл жизни. Парадокс… я не смогу отказаться от ювелирного дела. Но одна мысль, что однажды тебе это надоест, а сын вообще перестанет меня узнавать… я не знаю, что делать.              Гермиона поразилась тому, какая вселенская боль плескалась в его глазах, как умело он скрывал от неё свои эмоции долгое время.              — Почему ты молчал? Почему не рассказал сразу, как только эта глупость появилась в твоей голове? — Она взяла его ладони и крепко сжала, стараясь вложить всю свою уверенность. — Я бесконечно горжусь тобой и твоими успехами. Насколько знаю — а знаю много! — никто за всю историю волшебного мира ещё никогда не пытался переложить сердцевину палочки в кольцо. Ты, возможно, отрицаешь тот прорыв, который случится с обществом, когда ты анонсируешь это, и…              — Но разговор шёл о семье…              — Я дойду до этого, если разрешите продолжить, мистер Нотт. — Гермиона на всякий случай наложила Оглушающее на детскую. Дождавшись его слабого кивка, она продолжила: — И у тебя сейчас тяжёлый период, это я ещё мягко выражаюсь. Скажи мне лучше вот что… Если бы сегодня был день рождения Лиама, ты бы пошёл на работу? Или если бы я прислала Патронус, что Лиам в больнице, ты бы спокойно продолжил ставить эксперименты? А если бы твой сын был немного старше и попросил бы тебя сходить с ним погулять в парк, что бы ты сделал?              — Это крайности, Гермиона.              — Это твоя сильная усталость, Тео, — парировала она. — Ты лучший папа, которого только можно пожелать ребёнку. Ты лучший муж, о котором может мечтать девушка. Я готова повторять тебе снова и снова, только пожалуйста, — Гермиона заглянула ему в глаза, — скажи мне, когда вновь понадобится такая пламенная речь.              Небольшая ухмылка появилась на его лице, но тут же угасла. Гермионе захотелось его ударить.              — Мне кажется, что я пропускаю такой важный этап. Каждый день наш сын растёт, меняется, и время не вернуть, — Тео вздохнул. — Например, я не знаю, сколько у него сейчас зубов!              Несколько секунд Гермиона рассеянно моргала, а потом взорвалась таким хохотом, что благодарила свою продуманность за наложенное ранее Оглушающее.              — Засунь ему завтра палец в рот и посчитай зубы, — она схватила его за воротник рубашки и приблизилась настолько, что их губы практически соприкасались. Её пальцы двинулись в сторону пуговиц и принялись медленно вынимать их из петель. — С твоими неправильными мыслями, — Гермиона закинула на него ногу, усаживаясь сверху, — нужно что-то делать. — Она толкнула его к спинке дивана и рванула края рубашки в стороны, забывая про прежнюю осторожность с пуговицами. — И у меня есть лишь один вариант, как это сделать.              Тео приглушённо рассмеялся, всё же отвечая на поцелуй и притягивая Гермиону ближе. Его надуманные страхи отступили, согнав пелену с глаз, когда казалось, что настоящее счастье вот-вот готово было уйти. Он никогда даже не мог и подумать, что его сердце способно на такую сильную любовь, от того и боялся однажды потерять всё.              Как удивительно может складываться жизнь — импульсивное действие, принятое без долгих раздумий, становится поистине лучшим решением в жизни. Ни Гермиона, ни Тео не строили долгосрочных планов на их авантюру, они оба всего лишь хотели быть собой, быть честными, быть понятыми. И сами того не подозревая, они не оставили и шанса не влюбиться друг в друга.              Пройдут годы, а они по-прежнему останутся счастливы в браке, но не на зло завистникам, а только потому, что каждое утро они продолжают выбирать друг друга. Снова и снова.              Ведь их союз — это лучшее, что могло с ними случиться.