Вопрос 17: В твоей семье тёплые отношения?

Воздух пах солью, водорослями и свободой. Драко стоял на краю скалы, ветер трепал его волосы, срывая с них безупречную укладку. Внизу, далеко внизу, бились о чёрные камни пенные волны, а крики чаек резали пронзительную тишину пустынного побережья. За его спиной, на уступе, частично скрытый от морских ветров старым сосновым лесом, стоял дом. Не поместье. Не замок. Дом. Трёхэтажный, сложенный из местного серого камня, с высокими окнами, смотрящими на водную гладь, и башней-библиотекой. Именно такой, каким они его представляли в своих деловых, отстранённых мечтах: нейтральная территория, штаб-квартира их операции. Но теперь, глядя на него, Драко понимал, что ни одна операция не требовала такого количества окон, выходящих на море, или такого широкого каменного крыльца, идеального для того, чтобы сидеть и смотреть на закат. Он услышал её шаги на гравийной дорожке позади себя, но не обернулся. Она подошла и встала рядом, её тёплое пальто слегка коснулось его руки. — Ну? — спросил он, не глядя на неё. — Он идеален, — тихо сказала Гермиона. В её голосе не было деловой оценки. Было что-то другое — почти благоговение. — Защитные чары старой работы, но их можно обновить. Структура прочная. И вид… — она замолчала, и он почувствовал, как она глубоко вдыхает солёный воздух. — Вид отвлекает от работы, — закончил он за неё, и уголок его рта дрогнул. — Возможно, именно это нам и нужно, — она парировала, и в её тоне послышалась лёгкая, почти неуловимая улыбка. Они молча стояли так ещё несколько минут, слушая рёв океана, пока риелтор, пожилая волшебница в практичном плаще, терпеливо ждала у входа, давая им пространство. Решение было принято ещё до того, как они переступили порог. Осмотр комнат — просторных, залитых светом, с каминами в каждой главной комнате и призраками лишь добрых, домашних воспоминаний прежних владельцев — лишь подтвердил его. Они обменивались взглядами, кивали, обсуждали практические детали: его кабинет на втором этаже с видом на лес, её — на третьем, с панорамой на море. Общую библиотеку в башне. Кухню, достаточно большую, чтобы в ней могли готовить двое, не мешая друг другу. Сад, террасами спускающийся к скалам. Они подписали предварительные бумаги прямо там, в полупустой гостиной, используя подоконник как стол. Риелтор, сияя, удалилась, обещая подготовить полный пакет документов к вечеру. И вот они остались одни. В доме, который теперь, по сути, был их. Пустом, наполненном лишь эхом шагов и шумом прибоя. — Нужно отметить, — произнёс Драко, снимая с себя мантию и вешая её на грубую деревянную вешалку у двери. — Такой фундаментальный шаг в нашей… партнёрской деятельности. — Отметить? — Гермиона сняла собственное пальто, оглядывая голые стены. — Чем? Пылью и морским воздухом? Он щёлкнул пальцами, и из неоткуда появилась сумка, которую он прихватил с собой — небольшая, но явно зачарованная. Через мгновение в его руках оказалась бутылка белого вина, холодная от чар, и два простых хрустальных бокала. — Всегда готов, — сказал он в ответ на её удивлённо приподнятую бровь. — Я же бизнесмен. Важные сделки требуют соблюдения ритуалов. — Покупка дома — это не сделка, Малфой. Это… — она искала слово. — Обязательство, — закончил он, откупоривая бутылку с тихим, удовлетворяющим хлопком. Звук отозвался эхом в пустом зале. — Даже фиктивное. Особенно фиктивное. Ритуалы помогают скреплять обязательства. Он налил вино, протянул ей бокал. Их пальцы не коснулись. Она взяла бокал, поднесла к носу, вдыхая аромат. Хорошее вино. Дорогое. Вкусное. Она сделала глоток, чувствуя, как прохладная свежесть разливается по языку. — За нейтральную территорию, — сказал Драко, поднимая свой бокал. — За фундамент, — добавила она, чокаясь. Звук был чистым, звонким, как обещание. Они выпили. Потом она прошлась к большому панорамному окну в гостиной, ещё без штор. Вечернее солнце, клонящееся к горизонту, заливало комнату золотым светом, рисовало длинные тени от их фигур на полированных дубовых половицах. — Здесь можно поставить диван, — сказала она, глядя в пустоту. — Большой, глубокий. И кресла у камина. — А здесь — рояль, — отозвался он с другого конца комнаты, указывая бокалом на свободный угол. — Давно хотел начать играть. Звук будет хорошо расходиться. — Ты играешь? — она повернулась к нему, удивлённая. — Учился. Потом забросил. Война, бизнес… не до сентиментальностей. — Он отпил вина. — Но здесь, наверное, можно. Шум волн заглушит фальшивые ноты. Она снова повернулась к окну. Тишина между ними была комфортной, наполненной не неловкостью, а совместным осмотром возможностей. Это было странно. Мирно. — Вопрос, — произнёс Драко вдруг, нарушая тишину. Он подошёл к камину, положил локти на грубый каменный выступ, глядя на пустую топку. — Пора навёрстывать. Гермиона вздохнула, но без раздражения. Эти вопросы стали странной тропинкой через лес их притворства, ведущей куда-то в неизвестное. — В твоей семье отношения тёплые и близкие? — спросила она, прислонившись к оконному косяку. — Дамы вперед. Вопрос повис в воздухе, простой и безобидный для любого другого человека. Для неё он был лезвием, аккуратно вставленным между рёбер. Она замолчала. Слишком долго. Она видела, как его взгляд стал внимательнее, аналитичнее. Он улавливал малейшие изменения в её позе, в ритме дыхания. — Нет, — наконец выдохнула она, и это было похоже на признание в преступлении. — Не сейчас. И… не совсем так, как должно было быть. Он не торопил. Просто ждал, вращая бокал в пальцах, давая ей пространство. Эта новая, терпеливая тактика была опаснее любого давления. — Мои родители… — она начала, глядя не на него, а на золотую дорожку, которую солнце прокладывало по тёмной воде. — Они маглы. Прекрасные, умные, любящие. Они знали о моей магии, гордились мной, сколько могли. А потом… потом началась война. — Она сделала глоток вина, но оно вдруг стало горьким. — Пожирателли смерти стали охотиться за маглорождёнными. За такими, как я. Но ещё охотнее — за их семьями. Чтобы наказать, чтобы посеять ужас. Она замолчала, собираясь с силами. Драко не двигался, не дыша, будто боялся спугнуть хрупкую птицу откровения. — Я не могла их защитить. Я была в бегах с Гарри и Роном. Каждый день — риск, каждый день — опасность. А они… они были в своём доме, в Лондоне, беззащитные. Я знала, что если Пожиратели найдут их… — её голос дрогнул, и она стиснула бокал так, что костяшки побелели. — Я не могла этого допустить. Не могла. Она перевела дух, заставив себя говорить дальше, ровно, холодно, как будто докладывала о неудачном проекте. — Я... стерла им память. Всю. Обо мне. О магии. Обо всём, что могло связать их со мной и навлечь беду. Я дала им новые личности, новые воспоминания, отправила в Австралию, подальше от войны. Я… я сделала их счастливыми. Без меня. Тишина в комнате стала абсолютной. Даже шум прибоя куда-то отступил. — После войны, — продолжила она, и теперь её голос был совсем плоским, безжизненным, — я попыталась всё вернуть. Я ездила туда, изучала, консультировалась с лучшими целителями и специалистами по памяти. Но… то, что я сделала… это было отчаяние. Сильное, грубое, необратимое. Я сломала что-то внутри их разума. Я могу вернуть им память отрывками, клочками, но это сводит их с ума. У мамы начались мигрени, у паны — панические атаки. Их новые личности… они настоящие теперь. Они счастливы в своей новой жизни. Они любят друг друга, у них есть друзья, работа. Они не знают, что у них когда-то была дочь. А я… — её голос наконец сорвался, превратившись в шёпот, полный самоедства, — я не могу забрать у них это счастье. Не могу снова разрушить их жизнь, даже чтобы вернуть себе. Это было бы эгоизмом. Наказанием для них за мою… за мою любовь. Она закончила и отвернулась к окну, её плечи были жёсткими, спина прямой, но Драко видел, как дрожит бокал в её руке. Он знал, что она сделала. В общих чертах. Это было частью её легенды, героического прошлого. Но слышать это так — без пафоса, без самовозвеличивания, как констатацию самого чудовищного, самопожертвенного решения, которое только можно принять… это было иначе. Это было похоже на взгляд в открытую рану, которую она годами прикрывала деятельностью, успехом, контролем. Он подошёл к ней. Не близко. Но достаточно, чтобы она чувствовала его присутствие. — Ты спасла им жизнь, — тихо сказал он. Не как утешение. Как факт. — Я украла у них дочь, — парировала она, и в её голосе прозвучала та самая, знакомая ему горечь — горечь человека, который всегда видит оборотную сторону своей победы. — Я стала для них призраком. Несуществующим ребёнком. И иногда… иногда я думаю, что лучше бы я этого не делала. Лучше бы мы встретили смерть вместе. Чем так… это вечное отсутствие. Он никогда не слышал, чтобы она говорила что-то подобное. Даже в их самые откровенные моменты она всегда была сильной, несокрушимой. А сейчас… сейчас она была сломленной. И в этом была страшная, неприкрытая красота. — Они живы, — повторил он, настаивая. — Они дышат, смеются, видят солнце. Благодаря тебе. Иногда цена спасения — это вечное одиночество спасителя. Ты знала это, когда делала выбор. И всё равно сделала. Потому что любила их больше, чем себя. Она резко обернулась к нему, и в её глазах, полных непролитых слёз, бушевал гнев. Не на него. На себя. На несправедливость всего. — Не говори, будто понимаешь! — вырвалось у неё. — Ты не знаешь, каково это — смотреть в глаза матери, которая смотит на тебя как на незнакомку! Видеть, как твой отец вежливо улыбается, спрашивая, не нужна ли тебе помощь найти выход! Я — призрак в их жизни! Я — ничто! — Ты — причина, по которой у них есть эта жизнь! — его голос прозвучал резче, чем он планировал. Он видел, как она вздрагивает, но не остановился. — Ты приняла решение за них, да. Это было жестоко. Это было невыносимо. Но это было решение, принятое из любви, а не из страха. В отличие от многих решений, которые принимались в то время. Он имел в виду себя. Свою семью. Свой страх. Она поняла это — он увидел, как что-то мелькнуло в её взгляде. — Я не жалуюсь, — сказала она, отворачиваясь снова, но её голос потерял прежнюю остроту. Он стал усталым. — Это просто факт. Отношения в моей семье… их нет. Есть пустота. И моя вина. Драко смотрел на её профиль, на упрямый подбородок, на губы, сжатые в тонкую белую полоску. Он видел груз, который она несла все эти годы. Не славы, не ответственности. Тихий, личный ад вины и тоски. Он сделал то, что не планировал. Поставил свой бокал на подоконник, взял бутылку и долил ей. Потом налил себе. Полные бокалы. — Знаешь, что мне нравится в этом доме? — спросил он, меняя тему с резкостью, которая заставила её вздрогнуть. — Толстые стены. И море, которое заглушает всё. Здесь можно кричать, и никто не услышит. Можно плакать, и слёзы смоет дождём. А можно… — он сделал глоток, смотря на неё поверх края бокала, — можно напиться вдрызг. И никто не осудит. Потому что дом твой. Вернее, наш. Она медленно перевела на него взгляд. В её карих глазах читалось недоумение, усталость и тень того самого, дикого вызова, который он так любил. — Ты предлагаешь мне напиться? Сейчас? После всего… этого? — она махнула рукой, будто указывая на только что выложенную между ними боль. — Именно после всего этого, — кивнул он. Его губы тронула странная, не саркастичная ухмылка. — Иногда, Грейнджер, когда ты носишь в себе демонов, лучший способ их усмирить — это не анализировать их до смерти, а просто… дать им выход. Под хорошее вино. И под рёв океана, который всё равно громче любого твоего внутреннего голоса. Она смотрела на него, и он видел, как в ней борются привычный контроль и это новое, хрупкое желание сдаться. Хотя бы на вечер. — У меня завтра совещание в семь утра, — сказала она, но это уже не было отказом. Это была проверка. — Отмени, — просто сказал он. — Скажи, что у тебя… фундаментальные проблемы. С фундаментом. Неожиданно она фыркнула. Короткий, сдавленный звук, больше похожий на рыдание, но это был смех. Настоящий, пусть и горький. — Ты невыносим, — прошептала она, но уже поднимая бокал. — Знаю, — согласился он, чокаясь с ней. — За толстые стены и глухих соседей. Они выпили. Она осушила бокал до дна и протянула его ему с немым требованием. Он налил ещё. Потом ещё. Они не разговаривали. Просто пили, стоя у окна, глядя, как солнце садится в море, окрашивая воду в кроваво-оранжевые, потом в лиловые, потом в тёмно-синие тона. Шум волн был гипнотическим, ритмичным, как биение огромного сердца. После третьего бокала Гермиона опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной стене под окном. Драко последовал её примеру, сев напротив, в паре метров от неё, вытянув длинные ноги. — Я их нашла однажды, — тихо сказала она, глядя в темноту за окном. Голос её был уже немного заплетающимся, смягчённым вином и усталостью. — В Сиднее. Они сидели в кафе на набережной. Держались за руки. Смеялись. У мамы в волосах была седина, которой раньше не было. Папа похудел. Они выглядели… мирными. — Она сделала глоток. — Я простояла за углом час. Потом ушла. Никогда больше не возвращалась. — Сила воли, — пробормотал Драко, откинув голову на стену. Его собственные мысли начали плыть, смягчённые алкоголем и странной, грустной интимностью момента. — У меня бы не хватило. — У тебя не было бы выбора, — она посмотрела на него, и в её взгляде не было осуждения. Было понимание. — Ты бы пошёл к ним. Сломал бы всё. Из эгоизма. Из желания вернуть своё. Он задумался. — Возможно. Или… возможно, я бы просто наблюдал. Как всегда. Со стороны. Боясь разрушить ту хрупкую иллюзию счастья, которую они нашли без меня. — Мы оба идиоты, — заключила она, и снова в её голосе прозвучал тот горький, почти весёлый тон. — Один слишком вмешивается, другой слишком держится в стороне. — Золотая середина, — он поднял бокал в тосте самому себе. — Наше общее проклятие. Её не существует. Они снова выпили. Бутылка опустела. Драко, не вставая, щёлкнул пальцами, и появилась вторая. Белое сменилось красным — лёгким, фруктовым, обманчиво простым. Гермиона уже не сидела прямо. Она съехала по стене, поджав под себя ноги, её голова лежала на коленях. Волосы выбились из хвоста, обрамляя её лицо тёмными прядями. — Знаешь, что самое смешное? — сказала она в пространство между её коленями и полом. — Я иногда завидую тебе. У тебя есть мать. Она… она здесь. Она помнит тебя. Она любит тебя, даже если ты это ненавидишь. У тебя есть кто-то, кто знает тебя с пелёнок и всё равно… остаётся. Драко замер. Он думал о Нарциссе, о её холодной мудрости, о её жертвенной, удушающей любви. О том, как она приняла его фиктивный брак, видя дальше, чем он сам. — Да, — тихо согласился он. — Есть. И иногда это бремя тяжелее, чем одиночество. Потому что ты не можешь её разочаровать. Даже когда сам себя ненавидишь. — Бремя, — повторила она, и это слово прозвучало как эхо. — У всех нас есть своё. Ты носишь свою фамилию. Я — свою вину. — А теперь мы будем носить этот дом, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная, почти нежная ирония. — Совместное бремя. С видом на море. Она подняла голову, и в темноте комнаты её глаза блестели влажно. — Я не хочу быть призраком, — прошептала она, и это было самое откровенное, самое уязвимое, что он когда-либо слышал от неё. — Ни в их жизни. Ни в своей. Я устала быть тенью собственных решений. Он смотрел на неё — на эту сильную, блестящую, сломленную женщину, которая позволяла себе быть слабой, возможно, впервые за многие годы. И здесь, в этом пустом доме, под шум океана, он почувствовал что-то острое и безрассудное. Не желание. Не страсть. Нечто более глубокое. Желание… залатать трещины. В ней. В себе. В этой абсурдной, хрупкой конструкции, которую они построили. Он не стал подходить. Не стал касаться её. Он просто сказал, глядя прямо в её влажные глаза: — Ты не призрак, Грейнджер. Призраки бесшумны. А ты… ты всегда была самым громким человеком в комнате. Даже в тишине. Особенно в тишине. И этот дом… он будет полон твоего шума. Твоих книг, твоих споров с эльфами о правильной температуре чая, твоего пера, скрипящего по пергаменту глубокой ночью. Здесь не будет призраков. Здесь будет жизнь. Наша. Странная, вымученная, фальшивая, но… жизнь. Она смотрела на него, и слёзы наконец потекли по её щекам. Бесшумно. Она не рыдала. Просто плакала, сидя на полу пустого дома, с бокалом вина в дрожащей руке. — Я ненавижу тебя за то, что ты это говоришь, — выдохнула она, но в её словах не было злости. Была благодарность. — Знаю, — он кивнул. — Это взаимно. Он допил свой бокал и поставил его на пол. Потом медленно поднялся. Голова кружилась, но в этом было что-то освобождающее. Он подошёл к ней, всё ещё сидящей на полу у стены, и протянул руку не для того, чтобы поднять, а как предложение. — Пол здесь холодный. И мы оба пьяны. Но зачем возвращаться? — Его голос звучал низко, с налётом авантюризма, который редко можно было в нём услышать. — В том поместье — твои отчёты, твои совы, твой расписаный по минутам завтрашний день. А здесь… — Он обвёл рукой полумрак пустой гостиной, где их голоса отдавались эхом. — Здесь ничего нет. Только мы, бутылка и целое море за окном, которому плевать на наши совещания. Она взглянула на его протянутую ладонь, потом на его лицо. В её уставших глазах мелькнуло непонимание, а затем — искорка чего-то похожего на вызов. — Что ты предлагаешь? Ночевать на голом полу? — её голос был хриплым, но в нём уже не было слез. Была усталая ирония. — Я предлагаю не грустить, — сказал он просто, опускаясь на корточки перед ней, чтобы быть на одном уровне. Его серые глаза в темноте казались почти чёрными. — Я предлагаю забыться. Хотя бы на эту ночь. Мы только что купили дом, Грейнджер. Самый безумный, ненужный и идеальный дом на свете. Давай… давай отпразднуем это как следует. Без диванов. Без правил. Без прошлого, которое сидит у тебя в голове и гложет изнутри. Он снова протянул руку, но на этот раз ладонью вверх, как для договора. Или для прыжка в неизвестность. — Останемся здесь. Разведём костёр в камине из щепок и старых газет. Допьём эту бутылку. Будем говорить глупости или вообще молчать. Можем даже… исследовать дом. Как дети. В темноте. — Уголок его рта дрогнул в полуулыбке. — Проверим, правда ли здесь нет призраков. Или, может, найдём своих собственных. Она смотрела на его руку, на его лицо, такое близкое в темноте. Он видел, как в ней борются инстинкты: привычный голос, приказывающий быть практичной, собраться, вернуться к контролю, — и это новое, хрупкое, пьяное желание дать слабину. Сбежать. Хотя бы на несколько часов. — Это идиотизм, — прошептала она, но её пальцы уже потянулись к его ладони. — Безусловно, — согласился он, сжимая её холодные пальцы в своих тёплых. — Но разве не в этом наша общая черта? Одержимость безумием? Он помог ей подняться. Она пошатнулась, и он обхватил её за талию, чтобы поддержать. Она не отстранилась. Наоборот, её свободная рука ухватилась за его пиджак для равновесия. Она прижалась лбом к его плечу, всего на секунду, и её дыхание было тёплым и неровным. — Спасибо, — прошептала она ему в грудь, но теперь в этих словах была не только благодарность за понимание. Было согласие. На авантюру. — Не за что, — ответил он, и его голос прозвучал хрипло от близости и вина. — Просто помни: счёт за терапию, выпивку и ночные экскурсии по нашему будущему дому-призраку я пришлю отдельно. С наценкой за романтику. Она фыркнула, и её смех, влажный от недавних слёз, стал чуть звонче, чуть свободнее. Они не аппарировали обратно. Вместо этого Драко, всё ещё держа её за руку, повёл её в полутьме по пустым комнатам. Они нашли в подсобке несколько старых газет и сухих щепок. Он, с некоторым трудом и проклятиями на французском, развёл в огромном камине жиденький, но живой огонь. Пламя отбросило на стены гигантские, пляшущие тени. Они допили вино, сидя на каменном полу перед камином, плечом к плечу, глядя на огонь. Говорили мало. О доме. О том, куда поставить рояль. О том, кричат ли чайники по ночам. О бессмысленных вещах, которые не ранили и не требовали душевных сил. Потом, когда вино закончилось, а огонь начал угасать, он выполнил своё обещание. Взял её за руку, и они, как дети, отправились исследовать тёмный дом. Смеялись, когда натыкались на невидимые в темноте двери. Шёпотом спорили о назначении какой-то странной ниши в стене коридора. В башне-библиотеке, куда лунный свет лился сквозь круглое окно, они стояли, глядя на серебряную дорожку на воде, и он не удержался — сказал что-то настолько высокопарное и глупое о море и вечности, что она рассмеялась по-настоящему, звонко, и этот звук наполнил пустую башню, вытеснив из неё тишину.