Первый день тишины

На звуки выстрела сбежались полицейские. Штольман был рад, что успел натянуть штаны. Мари, которая спала как убитая, растерянно моргала, не понимая, что происходит. Никакого шума она не слышала и проснулась только от бешеного стука в дверь. Оказалось, что Бошаммель выгадал момент, когда охранники начнут обход, и просто проскользнул в сад, пока один из сержантов шёл к другому концу своего участка. Вопрос, как преступник проник внутрь спальни, оставался открытым, ведь горничная побожилась, что проверила все окна перед тем, как идти спать. «Наверное, это Маргарита открыла, — шепнула пришедшая в себя, но не до конца отошедшая от потрясения Аня Якову. — Помнишь, как Ферзь предметы двигал?» Разумеется, эту версию озвучивать не стали, и все сошлись, что всё же одно окно Мари упустила. Девушка была глубоко оскорблена подобным предположением и ушла вниз, к счастью отвлекшись от того, что в их дом проник злоумышленник и хозяин в него стрелял. Бошаммеля отвезли в больницу, на этот раз под надлежащим конвоем, хотя после двух попаданий Якова сделать что-либо он вряд ли бы смог. Приехал комиссар Эжени и выслушал рассказ Анны, которая, покраснев до корней волос, успела скрыть следы обряда изгнания духа и последующего за ним избавления от его последствий, оделась, как подобает, и собрала волосы в пучок. Проглотив пару-тройку ругательств, которые пришли начальнику отделения на язык после услышанного, он молча кивнул, быстренько свернул все протокольные мероприятия по причине позднего времени и Штольмана без галстука, вид которого поразил его в самое сердце (кто бы мог подумать, что этот суровый сыщик похож на живого человека и может ходить в не до конца застегнутой рубашке?) и наутро отправил в особняк Годамо-Жамбер бригаду с тщательным обыском. Искомый люк в конце концов был найден. Не знай полицейские о том, что он там есть, обнаружить его они смогли бы едва ли. Внизу, в колодце, мужчины обнаружили недостающие фрагменты трупов из чемодана и уже истлевшие кости трёх человек. В Суази-сюр-Эколь дело обстояло гораздо хуже. Головы летели направо и налево. Поль Мартен наслал-таки на Вашона две инспекции и по телефону грозился приехать сам. Начальник местного отделения про себя рыдал и готовился оставить пост. А посыпать голову пеплом было от чего. Семейство Годамо-Жамбер лет тридцать занималось тем, что отбирало среди бесприютных странников, бродячих торговцев и артистов, сезонных рабочих экземпляры для создания «шедевра», жестоко убивая их и отбраковывая неподходящих. Никто не хватился убитых по объективным причинам, а в сам замок допуска не было почти ни у кого (раз в неделю девушки убирали комнаты, а еду господам доставляли из дома кухарки). После смерти родителей Маргарита и вовсе отгородилась от мира, прикрываясь трауром. Налоги платились исправно, жалованье рабочим предместья поступало регулярно, а местные жители не попадали к художникам-маньякам (на это у них ума хватало) — зачем же беспокоить чудаковатых, но миролюбивых людей, приносящих городу славу и деньги? Правильно — незачем! Команде Поля в свете последних событий сразу стало любопытно, что же такое творится в замке, в который пускают чуть ли не как на военную территорию. Войти нельзя — хозяйка не велит. Двор закрыт. Слуг по сути нет. Пускать велено лишь путников. Что за чудеса? Нашли одного старичка, который сказал, что владельцы замка — вурдалаки. Людей жрут. Народ на площади засмеялся и стал махать руками: старичку было под девяносто, он еще вам скажет, что свиньи летают. Дедушка разозлился и стал потрясать тростью. Так это, так! Заходит в замок человек, а больше не выходит никогда! Несколько раз так было! А куда делся? Вот то-то и оно! Жрут они их, жрут! Марибо крякнул, но на ус слова старичка намотал. Запросил подкрепление, а наутро нагрянул в замок с обыском, ведь хозяйка мертва, нужны улики. В процессе обыска у полицейских волосы встали на голове дыбом. В подвальных помещениях был оборудован настоящий пыточный зал и по совместительству мастерская. А под этим залом несколько глубоких колодцев были завалены костями. Сколько человек за годы создания «шедевра» были убиты и замучены в этом замке, сказать было сложно. Сорок два мужчины были только на счету у Маргариты? Или у неё и её родителей тоже? Женщин было только пять, но это у Бошаммеля, который после того, как пришел в себя в больнице, так и не сказал ни слова. Он просто затих, потух, казалось, жизнь ушла из него. У самой Маргариты спросить было невозможно. Во-первых, Аня не хотела больше и близко к ней подходить, её трясло при одной мысли об этом, а во-вторых, Яков решил обезопасить Аню и оградил их дом от влияния «мастера» с помощью еще одного ритуала из так пригодившейся ему книги. Он не знал, нужно ли это, потому что Анна сказала, что совершенно не чувствовала присутствия духа, но не хотел рисковать. Работа полиции в замке, выстраивание дела, работа с останками затянулась на долгие месяцы. Город гудел, судачил, но сплетни, как ни странно, разносились только соответствующие истине. Вероятно, что-то страшнее семейства потрошителей в погоне за идеальной красотой придумать было сложно. Мир Суази-сюр-Эколь никогда не будет прежним. Тридцать лет не видеть дальше своего носа, шутка ли. В одной из комнат замка обнаружили огромное полотно с портретом обнаженного мужчины на голубом фоне. Его доставили в Париж в качестве улики, потому как дата на холсте примерно совпадала с хронологией последнего убийства, а надпись под подписью автора гласила «Идеал». Штольман и Аня приехали к Полю, чтобы посмотреть на то, к чему стремились люди, убившие ради этого портрета столько человек. — Он… красивый, — решил Поль, некоторое время молча рассматривающий картину вместе с друзьями. — Но страшный, — тут же сказала Аня, поёжившись. — Ради него несчастные люди отдали свои жизни, — заметил Яков. — А он вышел всего лишь красивым. Безумие. Мужчина на холсте действительно был красив, изящен, хорошо сложен, но нельзя было не думать о том, что его пальцы от бродячего художника, глаза - от сборщика яблок, а колено — от попрошайки-фокусника. От картины веяло жутью, хотя это, вероятно, было из-за того, что все трое знали, какая цена за неё уплачена. Для всех остальных это был просто красивый портрет, не более. — А я люблю Да Винчи, — сказал наконец Поль. — Он семнадцать лет рисовал губы своей натурщицы! Он не отрезал их, не положил на блюдечко и не носился вокруг них в болезненном экстазе. Вот где мастер, а не это! Можете звать меня консерватором, но я понимаю только такое искусство. Консерватором его звать никто не собирался, потому что Аня и Штольман были с ним солидарны. Ну их, такие шедевры! У Анны осталось три дня каникул, поэтому они с Яковом вернулись домой, чтобы хотя бы их провести в тишине. Увы, им это не удалось. Их присутствие требовалось в полиции, потом последовало восстановление картины, развернувшейся, когда Яков стрелял в Бошаммеля. Потом они всем миром придумывали, как присобачить в официальные материалы нарисованные Аней портреты. Лишь одна новость обрадовала уставших от недельного отпуска Штольмана и Анну — Антуан пришел в себя после операции и стремительно шел на поправку. Поль, который узнал о роли старательного констебля в расследовании, решил, что оставить такого талантливого парня в окружном отделении было бы весьма недальновидно, и предложил ему перейти к ним в центральное. Перре чуть с ума не сошел от радости, отчего соскочил с кровати и получил нагоняй от доктора и матери за разошедшиеся швы. Наказание в виде строгого постельного режима на две недели юноша принял безропотно. Да он все что угодно сделает, лишь бы учиться у лучших и работать там, где его обязанностями будет не только приготовление чая и классическая каллиграфия. Это всё Штольман, да, это он! Это он помог, Антуан точно знал! Господин помощник префекта ведь его друг. Без Якова Платоновича никто бы и не посмотрел в его сторону! Да он всю жизнь будет за него молиться! И точно не подведет его! Будет работать не за страх, а за совесть! Мадам Агнес оправилась от горя и вернулась к своим непосредственным обязанностям. Особенно радовало её то, что именно Штольман всадил две пули в убившего Робера Бруссо Бошаммеля. — Есть справедливость, Мари! Есть! — приговаривала женщина, измельчая мяту в ступке. — Знала я, что наш хозяин не даст этому подонку, прости Господи, остаться безнаказанным. Да еще на нашу мадам Анну засматривался, негодяй! У хороших людей мы с тобой служим, Мари! Так и знай. Девушка соглашалась, и они обе с усердием принимались оттирать медные кастрюли, которые и так блестели, как новые. Они оставили свой план по усилению рациона хозяев дома, потому как Анна и Яков и без того пользовались в округе огромным авторитетом, а в друзьях у них было большое полицейское начальство. Куда уж солиднее? В последний день перед выходом на учёбу Аня и Штольман сидели на балкончике на втором этаже и пили чай. Это был первый день, когда они могли просто остаться дома и насладиться тишиной. — Когда у тебя следующие каникулы? — спросил Яков. — В июле, — ответила Анна. — А что? — Хорошо, — кивнул Штольман. — Еще целых два месяца. Следующий такой отдых я просто не переживу!