Сын офицера

Мы часто переезжали, потому что отчим был военным. Мама говорила, я поэтому такой нелюдимый. Типа просто не успевал ни с кем подружиться, потому что постоянно менял города и школы. Может, так оно и было, конечно. Хотя иногда мы оставались года на полтора или два. Разве этого мало, чтобы подружиться? Мне не разрешали ходить в гости и вообще где-то задерживаться после уроков. Закончил — и сразу домой. Хочешь общаться — приводи друзей, будете под присмотром. Я не приводил. Стеснялся. У нас на стене офицерский ремень висел, разве можно приглашать друзей туда, где висит ремень? Отчим при каждом переезде первым делом вбивал в стенку гвоздь, даже если там уже были готовые гвозди. Говорил, семейный обычай. Говорил, сына офицера нужно воспитывать офицерским ремнём. Мама гордилась, что он меня считает сыном. При воспитании она не присутствовала, говорила, это мужское дело. Он всегда больно порол, до хрипа. Говорил: «Сделаю из тебя мужика — перестану». «Мужики не орут», — говорил. Я продолжал орать, он продолжал пороть. Так и жили. За просто так он редко порол, обычно за оценки — за всё, что не пятёрка. За плохо заправленную кровать, за беспорядок, за лень. Редко выходило меньше двух раз в неделю, разве что он на учениях был или ещё где-нибудь. Вообще странно, как я не привык в конце концов. Ко всему же привыкаешь. Может, это из-за того, что я ему всё-таки не сын был, а пасынок. Офицерскую кровь одним воспитанием в жилы не вобьёшь. В пятом классе мы снова переехали — прямо посреди учебного года. Я привык уже, сам нашёл кабинет, сел куда велено. На меня посматривали исподтишка, но недолго: рыхлый, бледный, ничего интересного. Я и сам понимал, что так себе уродился. Как меня отчим ни закалял, как ни выгонял с утра на зарядку, всё равно телосложение было хуже среднего. Гены пальцем не задавишь, так ведь говорят? В первый же день на литературе обсуждали рассказ, который я не читал. Екатерина Павловна сказала, ничего страшного, двойку ставить не будет и спрашивать по тексту тоже. Я знал, что отчим всё равно выпорет, когда узнает: настоящий офицер бы нашёл выход из ситуации, прочитал бы всё на перемене, например. Рассказ, как назло, был про какого-то пацана, которого пороли. Екатерина Павловна говорила, что детей нельзя бить, что воспитывать нужно словами. Мне казалось, что все смотрят на меня и смеются. У меня горели уши, я сверлил взглядом выемку для ручки на парте — раньше такие были, помнишь? А потом Екатерина Павловна стала спрашивать всех по цепочке, бьют ли их дома. Я сидел в конце второго ряда и гадал, дёрнет ли она и меня тоже. Обещала ведь! Но — этот вопрос не по тексту. Пока я страдал, остальные отвечали. Кого-то не били никогда, кого-то только раньше, кого-то до сих пор. Екатерина Павловна была пожилая и очень уютная, такая типичная бабушка. И мне почему-то захотелось рассказать ей. Показалось, что она поймёт и не осудит, что не заведёт шарманку про офицеров, что просто выслушает. Она подошла наконец ко мне, и я понял, что не смогу. И знаешь, что она сказала? «Можешь рассказать мне на ушко». Наверное, по глазам поняла, я не знаю. Если бы мы так часто не переезжали, я бы, наверное, ничего не сказал. Или если бы она просто спросила. Сказал бы, что нет, не бьют. Но она наклонилась ко мне, от неё пахло пудрой и теплом, и я стал рассказывать. Боже, как я там нагромождал! Всё лилось сбивчивым потоком — переезды, офицерская кровь, гвозди, ремень, дисциплина… Я никому до этого не рассказывал. Я был осторожным. Физкультурные штаны надевал под форменные, чтобы не светить синяками. О прививках предупреждали заранее, и тогда отчим меня не порол несколько дней, чтобы я не позорился. Он говорил, стыдно быть нытиком, которого порют. Он говорил, честь нужно беречь смолоду, нечего людям знать, что не всё гладко. Екатерина Павловна выслушала, погладила меня по голове, пообещала помочь. Мне сделалось очень страшно. Я умолял её не говорить отчиму, она говорила, что всё наладится. Когда я вернулся домой, ничего не произошло. Отчим по традиции проверил дневник, но оценок мне в тот день не ставили. Я думал, что Екатерина Павловна просто не успела ничего сделать. Я стал ждать. Странно это: жду, а чего — сам толком не знаю. Было тревожно, мерзко, но и немножко тепло оттого, что скоро всё поменяется. На следующем уроке литературы проходили уже что-то другое, Екатерина Павловна не заводила разговоров о том, как меня бьют, и я тоже молчал. Я ждал и ждал. Долго ждал. Три месяца. Думал, вот-вот рванёт, вот-вот всё вскроется и никогда больше не будет по-прежнему. А потом мы снова переехали.