Часть 27

Весна цвела и пахла, убивая духоту улиц, после бесконечной слякоти. Прохладный ветер развевает порядком отросшие каштановые волосы, что лезут в лицо. Карие глаза с расширенным зрачком от темноты вечера метались по трассе, пересчитывая проезжие машины. В кармане толстовки пальцы сжимают сигареты, Чацкая в раздумьях, кашляет, задыхаясь, впервые задумавшись о хрипе в сдавленном горле. Стертые Вансы быстро перебирают асфальт, обходя мелкие лужи по пути.  Тело потряхивает от теплого холода, на голову опускается серый капюшон. Девушка щурится от неона вывески «Донер Кебаб», замечая приписку заключающую об круглосуточной работе. Красный свет озаряет лицо, когда телефон вибрирует без звука. Сбрасывает звонок одной лишь кнопкой, изучая меню, предварительно для этого задрав голову как можно выше.  Черноволосый парень с такой же бородой за киоском улыбнулся, выключил сериал, снял наушники. Саша в ответ сделала заказ, проверяя баланс карты. Параллельно избавляется от очередной вибрации, стараясь не вчитываться в имя звонившего.  В руку ложится бутылка ледяного пива, от которой после первых глотков, уже не хватает половины. Лед смазывает и без того раздраженные связки, по шее чувствуется стекавшая капля пота. Горячий лаваш обжигает пальцы сквозь бумажный пакет. Мимо проносятся машины; фонари мигают желтым устрашающим светом; пробегает компания подростков, звонко и мерзко смеющихся.  Солнце прячется в горизонте многоэтажных домов в самом центре города. Движение становится оживленным, появляются люди, которые будто бы оценивают внешний вид потрепанной Чацкой. Она прячет голову, опускает нос ниже, сидя на лавке остановки. Крутит севший телефон, вглядывается в номер, подъезжающего автобуса. Путь по садовому кольцу, что донесет прямиком до светлой и уютной квартиры за пару десятков миллионов.  Голова тяжелеет с каждым шагом, когда приходится подниматься по лестнице, вместо светлого лифта. Саша ругается себе под нос, но уверенно шагает, затыкая грязные шнурки кед под язычок. Обессилено нажимает кнопку возле темной двери, выжидает, но не убирает рук. В глазах темнеет под приглушенную мелодию, которая доносилась по ту сторону. Она даже не сдвигается с места, когда замок крутится. Щелчок. Ещё один.  Он на пороге. Стриженные волосы чуть длиннее мочки уха; орлиные тёмные брови; глаза уставшие, прикрытые; шершавый язык проходится по пухлым губам. Блондин не выдает эмоций, но сам осознает, кто перед ним. Его касается легкая улыбка, и вместо навязчивых вопросов, он отходит в глубь квартиры. Покрасневшие глазницы Чацкой медленно скользят по белым вздымающимся ребрам. Татуировки на чужом теле словно пляшут мешаясь друг с другом, в мыслях проносится то, как порой Голубин бывает красив.  Саша чувствует жар от рук парня, что заводил её в квартиру, но плохо соображает, лишь подчиняясь. В голове раздается звон, когда хлопает входная дверь. Суматоха в мыслях и ноги совсем не держат, словно почувствовав, что здесь можно расслабиться. Шатенка старается сделать шаг ближе к Глебу, все ещё справляясь с накатившей темнотой в глазах. Холод пробирает до мурашек, руки успевают зацепить бледную кожу, ущипнув ту до красноты. Хрупкое тело падает по диагонали, но не сталкивается с полом, из за преграды в виде хватки парня. Носом уткнувшись в мужскую грудь, Чацкая жмурится, не замечая тянувшей боли от рук Голубина, что подтягивал её ближе к себе.  — эй, эй, — глаза уже как пару минут распахнуты, от сна не осталось и следа. Он обеспокоено приподнимает брови, вглядываясь в темное лицо девушки. Было трудно сказать что происходило, но походило все на обычное алкогольное отравление. То самое, когда в одного выпиваешь бутылку коньяка, например. — спать на коврике в прихожей не лучшая идея, — в голосе нет ни намека на шутку. Глеб добивается, чтобы девушка оперлась на ноги, при этом обхватив его шею. Она тянула его вниз, потому парень чуть пошатнулся, чтобы поймать равновесие. Ее лицо приподнялось, теперь уже блондин нахмурился, вглядываясь в намокшие глаза, что уже успели залиться красным.  — я устала… — Чацкая тяжело дышит, издавая устрашающий хрип. Голос тихий, она не может выдавить из себя что-то большее чем шепот. Женские пальцы теряют замок, Глеб снова вынужден подхватить, чтобы избежать падения. Он легко приподнимает истощенное тело, подкладывая правую руку под её голову, ноги свивают с противоположной стороны. Шатенка прикрывает глаза, не прекращая задыхаться, тяжело дыша ртом.  — Саш? — спокойная интонация, но он нервно потряхивает её плечи, чтобы веки не закрывались. Не чувствует алкоголя, слышит треск лёгких, и кажется начинает паниковать. Сердце набирает обороты. Его лоб с прилипшими ото сна блондинистыми волосами касается её. Его холодная кожа обжигается. Голубин тут же отпрянул, начиная повышать нежный ропот. — так, так, открывай глаза! — снова дергает тонкие плечи, при том не задумываясь о том, как нужно быть аккуратным с обессиленной Чацкой. — ну нет, мы тут не выключаемся! — он старается привести её в чувства, замечая как на пару секунд пышные ресницы вздрагивают.  Ноги девушки касаются пола, но кеды буквально проваливаются в кафель. Голубин замечает и это, усаживая девушку на пуф. Шатенка получает небольшую встряску, все ещё осознавая, что держать себя на плаву придется самостоятельно. Спина сгорблена, висок со стуком бьется об деревянный комод. Девушка улыбается прикладываясь к поверхности, чтобы минимизировать собственные усилия над поддержкой тела. Голова бухнет, мозги плавятся, ко всему добавляются мечущиеся мысли, между делом взор падает на испуганно завораживающее лицо блондина.  — мне плохо… — в лихорадке она сжимается, обхватывая себя руками, чтобы удержать последнее тепло. Ей нравится видеть тревогу в его взгляде, то как он судорожно хватается за телефон, проговаривает в спешке адрес, дотрагивается до её хрустального лица. Пальцы давит жар её щек, волосы заправляются за уши, парень треплет тёмную макушку, стараясь улыбнуться. Он успокаивает и у него получается. Чацкая не боится раскрасневшихся глаз, не боится теперь уже своей агонии, которую она готова показать и ему. Голубин не знает, но Саша думает про то, как бы его сейчас поцеловать. — больно… — тяжело приподнимает руку, тыча ногтями, словно острыми палками, в пульсирующее горло. Она не говорит, а рычит, выплевывая из себя страшный хрип. Скулы парня от этого сжимаются сильнее. — карета уже едет, Саш, — садится на корточки прямо перед ней, наблюдая за движением зрачков под тонкой кожей. Ему страшно за другого человека. За чужого другого человека. За столько лет, ему небезразлично, он готов снова быть рядом, готов платить любые деньги, готов говорить без конца, лишь бы не рассматривать посиневшее фарфоровое лицо Чацкой. Его кошмар быть бесполезным для неё. Быть не тем. Но она с ним. Сейчас, когда в её голове лабиринт из стен его голоса. — не засыпай, говори со мной, — он не знает что с ней, потому боится, что больше не услышит её, если сейчас она прекратит жаловаться. Сжимает её руку до боли, чтобы привести в чувства заплывшие глаза. Она не реагирует. — пожалуйста… — хмурится, закусывает щеку. Вздыхает, тихо извиняясь, и тут же легко бьет по тёплый щекам. Шатенка снова на пару секунд восстанавливается, глупо улыбается, всматриваясь в черты лица Голубина.    — Глеб, ты… — тянется к нему, задумываясь о поцелуи, но в темноте останавливается. Кашляет в рукав толстовки, серая ткань моментально темнеет, становится влажной. Остается сгусток крови. — я не справляюсь, правда… — слегка качает головой, замечая как все кружится. Глаза медленно слипаются, парень тут же хватает её за плечо, удерживая в одном положении. — я тут. Помогу, — Голубину было не в первой о ком то заботится, но с таким трепетом будто бы первый раз в жизни. Тянется к комоду, вытягивая бумажные платки, вытирает рукав, даже не морщась от пренебрежения. В голове льются моменты: ее острый оскал; выбор пластинок, снежная Калуга; оранжерея с братом; каток. А она все не меняется. Только теперь такая беззащитная, потерянная и до невозможности жалкая.  — он не спасает меня, — девушка тяжело вздыхает, уставши проводя головой по дереву комода. Нет имен, или же конкретики, но Глеб понимает. Умудряется даже ухмыльнуться, выигрывая очередную гонку у себя в голове. — но я рядом, — успокаивает то ли себя, то ли Чацкую, поглаживая ту по плечу.  Откидывает грязную салфетку в сторону, на минуту отвлекается, забегая в спальню. На каждый шорох оборачивается, проверяя все ли в порядке с шатенкой, тут же собирает сумку с необходимыми документами. Появляется уже полностью одетый, с крючка позади девушки забирает кожаную куртку.  — давай вот так вот, ладно? — на вопрос это вообще не похоже, потому что на толстовку Саши падают мужские укрывающие ладони. В нос бьет аромат парфюма, что остался в ткани чужой вещи. Шатенка морщится, но не сопротивляется. Проводит щекой по татуированной руке.  Барсетка через плечо виснет на спине поверх черной футболки. Светлые пряди в успешном беспорядке. Входная дверь нараспашку открыта, пропуская сквозняк. На лестничной клетке появляются два медбрата. — ну наконец то! Вы где ходите то?! — мужики почтительно пожимают блондину руку, тот отвечает. Затем хмурится. Быстро отвлекается на Чацкую, вспоминая по какому поводу здесь столько шума.    — так это… — тот что помладше остался стоять в подъезде, пока второй подхватил шатенку под руки. — пробки… — шмыгает носом, подхватывает поудобнее планшетку с некоторыми документами.  Голубин успевает наигранно улыбнуться. Выходит следом за врачом и Сашей, что в спешке оказались около лифта. Закрывает дверь, косится на «помладше».  — пробки в задницах у вас будут! — прерывает восклицания, снова обращая внимание на больную девушку. Сам плещет эмоциями, не зная только как кулаки свои почесать. Становится тише. — если вы ее мне сейчас в порядок не приведете! — врач, сопровождающий Чацкую, удивлённо поднял брови, явно услышав угрозы. Спрятался в лифте, нажал кнопку. Другой медбрат с Глебом уже прыгал по лестнице. — вот такие! — блондин оставляет между двумя ладонями около тридцати сантиметров, спускаясь первым по этажам. — я не шучу.  Солнце восходило. Голубин старался не думать где именно проводила ночь Саша; как она добралась до него; почему так замерзла. Его томный сонный взгляд возился по спине врача. Читает «Скорая помощь» на синей яркой ткани, тут же замечает, как дергаются татуировки вместе с пальцами шатенки. Парень сглатывает тяжелый ком и сжимает зубы. Руки складывает на груди, рассматривая койку в служебной машине. Поднимает взгляд выше: куча кнопок, приборов, что-то горит красным; из очередного отсека тянется трубка. Глеб не видит, но предполагает, что эластичную маску сейчас удерживает врач, уменьшая хрип в горле Чацкой.  Он знал этих врачей. Был уверен, что несомненно девушка попадет в лучшую палату, с лучшими специалистами, её поставят на ноги за считанные дни. Однако волна переживания с новой силой накрывала белесую голову. Парень не мог расслабиться, теперь уже отворачиваясь в другую сторону, чтобы не акцентировать внимание на том, как громко делает вдохи Саша. Сверлит белый металл в салоне скорой, позволяя прикрыть веки. Расслабиться не получается. Голубин считает все повороты, все светофоры и все ямы на дороге, оставаясь в большем кресле сопровождающего, когда авто останавливается.  Врач прячется за его спиной, чтобы открыть задние двери. Под тихий тембр незнакомой женщины — «реанимацию в пятый» — Глеб медленно всматривается в умиротворенное лицо Чацкой. Она не язвит, не улыбается, не сверкает карим блеском. Маска закрывает пухлые губы, веки не трогаются, раздаются устрашающие хрипы. Парень потирает переносицу. Хотелось бы верить в то, что это страшный сон, но тележку-каталку с горячим телом забирает врач, предварительно вызвав себе напарнику в помощь.  Белый свет в больницах был неизменен. Сколько Голубин себя помнил, столько же лет и мигали эти нервирующие яркие лампы. Парень сидел в коридоре, притоптывал форсами по кафелю и наблюдал за снующими людьми из одной стороны в другую. Мимо проходит дежурная, направляющая коляску с пострадавшим, у которого была перевязана голова, а на макушке виднелось алое расплывчатое пятно. Глеб зажмурился, облокотившись локтями на колени. Спрятал лицо на мгновенье, снова начал дергать ногой. Посматривает на часы, прошло около получаса.  Затем томительное ожидание превратилось в счет банальных секунд. Голубин облокотился на спинку жесткого стула, скрестив руки, постарался отпустить тревогу, прикрывая глаза; Голубин дошел до замыленного окна, рассматривая утреннюю пробку; Голубин устало зевнул, прикрывая рот рукой, когда автомат долил его капучино в стакан 0,3; Голубин остановился прямо перед информационной стойкой, дожидаясь пока молодая медсестра договорит по стационарному телефону.  — ничего неизвестно про Чацкую Александру? — брови приняли уже привычное хмурое положение. Облокотился на стол, тихо добавил. — поступила сегодня. — общий порядок? — голос занятой, беглый.  — реанимация, — устало выдохнул, крутя кофе в правой руке.  — ожидайте. И он ожидал. Ничего не оставалось, кроме как: выкинуть пустой бумажный стаканчик в пустую корзину; погулять по центральному корпусу, изучив каждую схему эвакуации; поиграть в телефон, собирая фигуры три в ряд; купить на этот раз латте и ещё раз выкинуть пустой стаканчик.  Голубин поднял лицо, когда по правую сторону, около той самой стойки заговорили про некие операции. Блондин прислушался, выясняя, что случайная Надежда в врачебном халате с папками в руках, действительно выходила из реанимационного корпуса. Надежда действительно вселяла надежду спустя прошедшие три, а то и четыре часа.  — доброе утро! Подскажите, может, в пятой реанимации новости есть? — старается быть бодрым, пряча руки в карманах штанов. Подхватывает темп женщины, чтобы ту не задерживать.  — а вы простите…кто? — снимает по пути очки, тут же останавливаясь на месте. Грызет душку, всматриваясь в блондина. Явно не узнает. На документе папки едва заметна фамилия Саши, Глеб быстро схватывает.  — жених Чацкой, — проговаривает это с тяжестью. Он не выспался, устал, но уйти, не разобравшись не мог. Моментами вспоминал красные глаза шатенки, что молила быть рядом. И он оставался. Дорожил ей.   — ну тогда себя не мучайте, жених, — мило улыбается, заправляя тёмные волосы за уши. — и приходите завтра, — с расстановками, будто старается гипнотизировать. — к обеду ближе, в часы посещения, да? — кивает, дожидаясь повиновения со стороны парня. Уже принимается уходить, но её перебивают.  — все серьезно? — говорит надрывно, нервно топчется на месте.  — были бы вы мужем, могли бы поговорить, — все ещё добродушна. Теперь уже делает шаг. Глеб ступает следом, не давая врачу уйти слишком далеко.   — а если я Голубин Глеб Геннадьевич? — спрашивает с намеком, знает заранее ответ. Но так разочарован, что приходится к этому прибегать, что даже как то некрасиво проговаривает собственную фамилию.  — а чего ж вы молчали то тогда! — разводит руками, надевает очки. — для Вас у нас новости всегда есть! — смеется, заставляя и парня невольно улыбнуться. Первое впечатление женщина рисовала весьма задорное. И в любой другой ситуации, блондин уверен был, что смог бы с ней говорить не только лишь таким серьезным тоном. — не волнуйтесь! Откачали невестку, — очередная остановка посередине коридора.  — в чем проблема была? Какие причины? — заплетается в мыслях, проговаривая слова быстро и не очень четко.  — ну и вопрос! — искренне удивляется, хитро прищуривая глаза. — слушайте, а Вы как думаете, после приступа удушения и диагностированной астмы последствий без лечения нет? — надавливает интонацией, читая растерянность на лице парня. Голубин хочет задавать вопросы, но не может правильно их сформулировать. Морщится на пару секунд, сжимает кулаки от волнения. Все становилось на свои места. Приступы кашля, то как она мужественно терпела нехватку воздуха, порывами задыхаясь. Не было аллергии, не было весеннего обострения в связи с цветением. Бред, который теперь уже даже звучал как что-то, похожее на нелепый обман. Голубин злиться. На себя за незнание, на Чацкую за халатность. — кароче! —  звон женского голоса. Надежда видно порядком передохнув в коридоре, была уже не в силах оставаться на одном и том же месте более десятка секунд. — мозги мне не пудрите, ладно? Мне работать нужно, — улыбается, потряхивает папки. — а вам совет - поезжайте домой, — силуэт врача теряется в длинном коридоре.     В быстром темпе проходит ещё половина дня. Голубин неохотно решается покинуть больницу, не раз убеждаясь в том, что посещение палат невозможно, а для состояния Саши действительно был необходим покой. Спать не спалось, есть не хотелось. Приходилось лежать в кровати до завтрашнего утра, и как только расцвел рассвет Глеб внезапно оказался собранный. Перед зеркалом взлохматил волосы татуированными пальцами и захватил сигареты с комода.  С букетом хризантем мнётся на пороге палаты. Старается продумать, что  говорить, чтобы уложиться в отведанное время. Перед глазами то, как шатенка мается вчерашним утром. Чуть толкает дверь, та поддается, в нос бьет острый запах медикаментов. Жалюзи закрыты, в комнате тёплая желтая темнота, кровать запутана в постельном белье. Темные волосы падают с лица, когда бледное лицо поворачивается в его сторону. Чацкая улыбается.  Глеб удивлен. Осторожно проходит, оставляет цветы на тумбе и переставляет кресло, так, чтобы быть ближе к Саше. Сам не замечает как губы приподнимаются. Напряжение в теле моментально пропадает, кулаки уже не сжимаются. Он тянется к её лицу, проводя пальцами по все ещё горячей щеке.  — ты напугала меня, Саш, серьезно, — нервный смешок выходит довольно не принужденным. Парень не может спрятать клыков, отслеживая то, как капает содержимое капельницы. — почему не сказала… — запинается, не зная как выразиться. Рассматривает румянец, черту губ. —…про все это, — разводит руками, все таки находя для них место на подлокотниках кресла.  — думала сама как-то… — Чацкая в здравом уме, с частичными воспоминаниями пика лихорадки. Стыдится, но вида не подаёт, пряча глаза в простынях. — но спасибо, Глеб, — переводит внимание на его отточенный профиль. По его надувшимся ноздрям заметно то, как ему не нравится эта тема. Не это он хотел слышать спустя двое суток своего ожидания. Принцесса должна была расцеловать принца и быть с ним счастлива до конца своих дней. Так было в сказках, так хотел и Голубин. Всматриваясь в карие глаза, что пропадали в слезливой пленке, он успел улыбнуться, чтобы только не показывать своего недовольства. — прости за то, что пришла; то что… — Саш, ты серьезно не понимаешь?! — перебивает, не выдерживая. Скалится, все ещё стараясь подавлять пыл некого раздражения. Голубин слегка посмеивается, также неискренне, словно хочет показать то, что его вовсе это не задевает. — я хочу быть рядом. — мы не должны, — шатенка качает головой, натягивая одеяло до плеч. Ковыряет ногти, теперь уже полностью состредоточившись на этом занятие. Понимала о чем говорит, понимала и то, какую реакцию это может вызвать. Сама не хотела играть по правилам, старательно оправдывая свой образ счастливой и послушной. Голубин манил, одним лишь своим видом. Теперь ещё и подкреплял все действиями, бегая глазами по разным углам, когда сильно переживал.  — кому мы не должны?! — закипает, выставляя явную претензию. — почему я просто не могу быть с тобой, если этого хочу?! — скорее риторический вопрос, на который никто не знал ответа. Чацкая возможно даже подозревала, что сейчас самый подходящий момент быть той, кому должны посвящать песни. Но внутренний страх сдавливал сердце, словно какое то предостережение. — ты же этого тоже хочешь… — тянет ее пальцы, призывая посмотреть на него. Глеб знает, что может выйти победителем. Как никогда он близок к Саше. Как никогда она готова ему верить.  — мы не сможем быть вместе! — надрывается, откашливаясь. Блондин отстраняется, боясь лишних соприкосновений с девушкой, лишь бы только не сломать эту хрупкую фигуру. Встаёт с кресла, рукой вытирает устало лицо. Оттягивает веки, задевает нос.  — да кто тебе это вообще сказал?! — взрывается, вспылив жестами. Эгоистично забывает, что находится в палате больницы. Хочет удостовериться, что будет услышан. — взяла себе что-то там в голову и ведь верит же! — разводит плечами, ударяя ладонями по бедрам. Делает небольшой круг по кафелю, старается как можно сильнее заломать пальцы в карманах. — я люблю тебя, Саш! — она красива. Поджимает губы, старается не расплакаться, не выпуская из виду зеленый блеск глаз Голубина. — правда люблю! — говорит более уверенно, словно сам не ожидал таких громких слов от себя в порыве. — я спать не могу, твою мать, а ты только нервы мотаешь! Мозг делаешь себе и мне заодно! Проверяешь что ли, я понять не могу?! — заведен. Теперь уже ждёт ответа, действительно задумываясь, что готов уйти прямо сейчас, если снова услышит несостоятельный отказ.  — Глеб, ты же знаешь, я дорожу тобой…— он не знал, лишь догадывался. Но этого было мало, но слова лишь дразнили. Чацкая устало моргнула, приподняла жалостно брови. На блондина не подействовало, он лишь сильнее злился. Сдержаться получалось лишь только потому что в больнице, потому что помнил как плохо было вчера, знал, что нужно было время. Но будь это любое другое обстоятельство, Голубин уверен, что излечил бы этот бред одним лишь поцелуем.  — а я люблю… — в этом казалось и была вся надуманная разница, ведь Саша лишь этого только и ждала. От его слов содрогаются буквально все нервные окончания, по телу разрядом пробивается пульс. — подумай, — язвительно выплевывает, оборачиваясь. Разорвать зрительный контакт было тяжело, но по мнению Глеба, необходимо. Ей нужно ещё раз дать время, не так много, как это было до этого, но все же. — извини, что так, — говорит уже не проворачиваясь. Его затылок содрогается, извинения явно неискренние, но Чацкая даже об этом не задумывается. — Глеб, — он останавливается на пороге, хватаясь за ручки двери. Не собирается смотреть на неё, потому что знает, что не выдержит. Знает, что тогда снова будет готов поверить во все, что она пообещает. — спасибо, — Саша не обращает внимание на его гордую макушку. Все равно улыбается, зная, что он почувствует это. Закрывает глаза, вместе с тем звучит щелчок замка на двери. Клыки оголяются, как только белые форсы ступают на кафель коридора.