Хватит нянчиться

Молчание, тяжелое, гнетущее, давило на голову. Генка чувствовал, как холодно в животе, как дрожат под свитером руки и вздымаются ребра испугано. Пусть лучше кричат, пусть даже как Димку, только бы не тишина страшная, опасная, изнутри убивающая. Сергей Владимирович глаз своих птичьих с Генки не сводил, смотрел внимательно, как будто понять пытался, что в этой голове бедовой творится. Самое страшное — разочарования или удивления на лице его не было, словно дядя ждал чего-то подобного. Конечно, ждал, Генка же только глупости умеет делать. Молчание затягивалось, и от этого все сложнее дышать было. Генка сдавленно сглотнул — конечно, говорить ему страшно было, но дальше терпеть уже сил не было. Пусть убьют, пусть на куски режут, только чтобы поскорее, а потом в палате под одеяло забиться, исчезнуть, раствориться в больнице этой мерзкой. — Я… — Зачем тебе лидокаин? — голос у дяди был сдержанный, но такой гнев в нем чувствовался, что хотелось уши руками закрыть, зажмуриться, сжаться. Генка думал, что ему силенок хватит стойким быть, не отвечать ничего, как это в книжках бывает. Но в жизни все сложнее оказалось, особенно если душонка слабая, трусливая. — Геннадий, — собственное имя слух резануло интонацией опасной. Тут даже самый крепкий пациент струхнет, выдаст все как на духу. — Для Димки… — Генка прошептал отчаянно, испуганно. Сам себя возненавидел за трусость, за то, что друга выдает, но не мог он противиться тому, как заведующий смотрит. Если Сергей Владимирович и удивился, то ничем это не выдал. Провел большим пальцем по краешку губ и поинтересовался негромко: — А «Димке» он зачем? Генка всхлипнул, слезы, что вроде как перестали катиться по щекам, вновь появились. Только дядю это не впечатлило, он еще больше окаменел. — Рыдать раньше надо было. На меня смотри! — Сергей Владимирович привстал, на стол опираясь, словно птица злобная, огромная. Генка враз в стенку вжался, задышал часто-часто. — Ты думаешь, у тебя привилегии особенные здесь? Или передо мной? Ты кем себя возомнил? Генка уже был словно полотно бледный. Он торопливо головой замотал, мол, нет, никаких привилегий. И главное — дядя не кричал, отчитывал лишь. Но так от этого горько и страшно было, что хоть в петлю лезь. — Дрянь неблагодарная… — пробормотал Сергей Владимирович и сел обратно. А Генка заплакал, захныкал, потому что первый раз дядя его оскорбил. И ведь правду сказал — дрянь. И неблагодарная. — Я не хоте… — На кой черт твоему «Димке» лидокаин нужен? Что у него болит? — Сергей Владимирович на хныканье племянника внимания не обратил, ему все равно было. Потому что Генка — вор, и заслужил. — Дядя Толя… — ничего не утаишь от Стервятника. Генка не хотел отвечать, но страшно было. — Дядя Толя болит? — дядя уточнил таким голосом, что было понятно — еще одна глупость, вслух сказанная, и кому-то не поздоровится. — Нет… он просто… ну… просто… — Что — просто? Геннадий, перестань мямлить, отвечай нормально! — Строгий очень… Сергей Владимирович глупым не был, два плюс два в уме быстро сложил. Только добрее он от этого не стал, а напротив — еще больше разозлился. — Строгий, говоришь? А может и правильно, что строгий? Надо Георгию сказать, чтобы пару советов у него взял по воспитанию. Совести же у тебя нет, верно? Генка голову опустил низко, не ответил ничего. Потому что сказать нечего — наверное, дядя прав. — А колоть твоего «Димку» кто должен был? Дядя Толя? — Колоть? — Генка заплаканное лицо поднял на Сергея Владимировича. Глаза у него слегка удивленные были. — Я думал… Помазать. — Помазать? Чем, раствором? — Сергей Владимирович переносицу потер устало. Судя по всему, заведующий просто хотел, чтобы Генка пропал куда-то. Тот был солидарен в этом желании. Дядя из-за стола поднялся, взял ключи и на дверь указал. Произнес сухо: — Идем. Раз ты себя врачом возомнил, буду разубеждать. Аркадий прав, моя ответственность, хватит с тобой нянчиться. Сердце пропустило удар, но Генка поднялся. Он Симке не врал, и правда — сам пойдет, сам куда надо ляжет или встанет, даже если от страха внутри все сжимается. Потому что врачи ведь всегда правы, да?