Пурга

      Ваньинь не помнил, сколько дней прошло. После назначенного дня суда он пытался вести записи, чтоб не потеряться в днях. Это походило на обратный отчёт, и проскальзывает мысль, что он ждет именно своей казни. Новый день отпечатывался на чистых листах — это и была его нынешняя жизнь, в потерянных теперь записях и пустых словах. Неделю, может чуть больше после приговора, ежедневно появлялась хоть одна небольшая запись с датой. Захотел бы, повесился бы на собственных мыслях, от безделья можно научиться и веревку из них плести.       Сейчас он ничего не ведёт. Цзян Чэн на автомате записывал то, что произошло за день — всё, не упуская из виду ничего, чтоб не забыть. В один из дней в голове что-то щёлкнуло так громко, что заставило застыть на месте. Насколько он уже сходит с ума, думая, что именно на него смотрел Яо. Кто бы что ни говорил, от горя в том было лишь пустое выражение лица, во всём остальном Яо продолжал возвышаться над остальными. И не смотрел он на Цзян Чэна, но казалось что вот-вот начнёт взглядом искать — или сам Цзян Ваньинь хотел этого, продолжая думать, что они простились хотя бы взглядом. Сам Цзян Чэн тоже не смотрел, глаза в землю опустил, но отчетливо он слышал, как отрубленная голова упала и покатилась по лестнице («Даже над преступниками глумятся, звери» — но вслух не скажет. Заслужил ведь, хоть Цзинь Лин и умер быстро, в одном моменте, но… это же струны, человек почувствует как умирает, за что Цзян Чэн еще раз бы отрубил Яо голову). Выведенная кистью восьмёрка смазалась — не было во всех этих цифрах больше смысла, отчет прекратился.       Ему нужен воздух, больше воздуха, чтоб не начать задыхаться в собственной комнате. Пристани мало, полигоны кажутся совсем ничтожными и Ваньинь ночью спускается ниже по течению к одному из поселений только для того, чтоб привести мысли в порядок. Но каждый раз лучше не становится, думать хоть о чём-то не хочется и лишь на время удается забыть практически обо всём — до возвращения на Пристань Лотоса. Знакомые, родные места больно напоминают о том, что он потерял. И так через день — туда и обратно на пристань. Он как туча, нёс с собой не только грозу, но и метель с пургой. Такими ночами никакая тварь не рискнёт вылезти из своего логова, а люди плотнее закрывают ставни, чтоб холод не проник в дом.       Потом, по кругу Цзян Чэн проходит всю Пристань Лотоса, лишь бы не сидеть в четырех стенах, не сидеть в главном зале, и лишь бы не сталкиваться с прислугой. Каждый его шаг утопал в снегу.       Тогда, в Ланьлине, он вообще не мог заснуть. Цзян Чэн даже не уверен, как скоро его смогли оторвать от тела племянника и как долго после этого приводили в чувства. Пробыв без сознания, на грани бреда, немало от четырех дней, Ваньинь до самого суда не мог заснуть, сон приходил урывками. Единственное, что волновало его на тот момент, что всё на самом деле дурной сон и сейчас он выйдет во внутренний двор и увидит племянника невредимым, а главное живым.       Цзян Чэн пытался считать дни, недели, чтоб не пустить дела ордена под откос. Но бессонные ночи сбивали, всё смешивалось в один длинный день, которому не было конца и края. Оставалось ориентироваться по датам на прошениях и письмах из других орденов. Но даже так, он не уверен сколько прошло времени со дня суда и казни верховного заклинателя. Письма из Ланьлина игнорируются.       Он не хотел убивать Цзинь Лина… но убил. Семья Цзинь будто его проклятье.       Он склоняется в поклоне и после неподвижно сидит в храме предков перед своей семьей. Мёртвой семьей.       Ваньинь мог бы попытаться простить, спрятать в Пристани Лотоса, но что толку от этого — мертвые не воскреснут, а Гуанъяо так и остался бы убийцей. Смотреть в эти глаза было бы подобно самоубийству. Да простят его предки, но Гуанъяо не прожил бы здесь и дня.       — Цзян Чэн?       Вэй Ин вошёл в храм лёгкой поступью. Ваньинь молчит, продолжая медитировать… или только делая вид. На протяжении всего этого времени медитация не помогала, в голове было черно, как на дне озера. Он был близок к тому, чтоб провалиться в небытие, первый раз за несколько дней. Выспаться удавалось через раз, в основном Цзян Чэн бодрствовал целыми днями, ночую в храме предков, куда никто не смел заходить. Кроме же Вэй Усяня, который вновь ворвался в его жизнь с ноги, даже не предупредив и забрав шанс на сон.       Последняя встреча в том храме должна была поставить точку в их отношениях.       — Что ты здесь делаешь?       Вэй Ин сел рядом, зажигая благовония. Ваньинь наблюдает за тем, как тот кланяется, теперь уже без своего Лань Ванцзи. Молчит, а Цзян Чэн пытается не думать о том, что единственное, что смогло вернуть Вэй Усяня на пристань — это смерть Цзинь Лина.       — … ты слышал о том, что Ланьлин на грани войны за наследство?       Учитывая сколько породил бастардов Цзинь Гуаньшань, не был удивительным тот факт, что так скоро появились новые претенденты на место наследника. Неважно, врут они или говорят правду, теперь это проблемы Ланьлина. Семейству Цзинь всё равно пришёл конец — Гуанъяо даже от Цинь Су избавился.       И видимо Вэй Ин думает так же, ненадолго замолкая, но после вновь начиная говорить. Много и без остановки. И о том, как сходит с ума мир заклинателей, не только от новости о том, что орден Ланьлин Цзинь остался без наследника, но и о том, с кем всё же помолвлен великий Ханьгуань-цзюнь. Цзян Чэн не слушает. Как бы сильно не было холодно в храме предков, Ваньинь больше не ощущает, что мёрзнет. Оглядываясь на Вэй Усяня, тот думает, что его брат всё такой же дурак — тот и слова не сказал о том, как в храме холодно (а на улице всё ещё зима), пряча руки в рукава и продолжая терпеть.       Ваньинь хотел бы вырвать из своей груди сердце и отдать его Цзинь Лину, только лишь бы он был жив. Он бы пожертвовал всем, чем только можно. И даже сам бы пустился на эти чертовы струны — он своё уже прожил. Сейчас Цзян Чэн лишь существует и незнамо зачем.       — Уходи и больше не возвращайся.       — Но! Цзян Чэн, ты ведь…       Внутри таилось желание ударить Вэй Усяня, погнать криками с Пристани Лотоса, чтоб больше его ни видеть, ни чувствовать так близко, как сейчас. И к чёрту их всех. Но сил нет даже взашей выгнать из храма предков. Вэй Ин никогда не был тупым, и если в нём осталась хоть капля рассудка, тот уйдёт, правда уйдёт и не вернётся.       На пристани тихо, всё здесь как будто вымерло. Тихие перешептывания между адептами, бесшумные шаги прислуги. А с приходом весны теплее не стало.