~~

Лисы не любят. Лисы не скучают. И злобная сучья сущность появилась от капризной блудницы, разбалованной родным кланом и братом-терпилой, и такие, как он — отдельный вид искусства, уродливого, непонятного, пошлого до истеричного. И как в дешёвых мелодрамах поднимается монолитное «но», ямочки снова перед глазами, вкус губ на его ублюдочных губах; к ёкаям, что ему тысячу лет, он прохвост-щенок в сравнении с Инари, а это уже утешает оправдывает его, потому что впервые он чувствует боль, причинив этим надоедливым детям боль. И он потявкивает, вжимается в себя же, и не может выкинуть из памяти девочку с луком, которая, вот же глупая, стояла и моргала, как бы не веря, что смогла завалить Они. И он помнит, что дождь лил и лил, и он слышал, как выкрикнули её имя (Лидия, это была Лидия) где-то даже не далеко, словно это слово — Эллисон — везде и всюду, и он продолжает видеть её проткнутую, продолжает видеть, как ноги оторвались от земли, потому что Они сильны, а их руки не сразу останавливаются, когда катана достигает цели. Он не наслаждается болью, он пресыщен ею, потому что лучше бы сдох тот волк, чем маленькая фигурка охотницы; потому что он никогда не признается, что этот эндшпиль чёртовой непонятной игры вызвал отторжение, и он бы, честное слово, вызвал рвоту, если бы мог. «Что становится больше, чем больше у неё отбираешь?» — а ему кажется, что он сам угодил в яму, земля впервые отомстила, земля поглотила всё, оставила его одного томиться в бессмертном ожидании гнилой жизни, и он позволяет закричать. Сжать ладонями голову, вцепиться в свои-не_свои волосы, надеяться, что эти чувства навязаны отношением его сосуда, что это не его чувства, что он не поломан, потому что лисы не ломаются. Особенно такие, как он. Ему больно, ему ли, Стайлзу ли — им, — он вздрагивает, когда чувствует ладонь на плече. Длинные волосы касаются его лица, и мягкий голос в искусственном удивлении протягивает: — Стайлз? Иллюзия, он сам создаёт иллюзии, все лисы могут создавать иллюзии, это точно не реальность посмертия, это знак его божественного сумасшествия. Он напрягается, а потом понимает — бардо, будто алтарь пред ликом вечности. — Стайлз, ты меня пугаешь. — Этот голос кричал «Эллисон». Этот голос — крик Лидии. — У тебя жар, Стайлз. «Я лишь гнию, Лидс».