Сорняк

      Звук колокольчика всё испортил. Серая толща разомкнулась и выбросила из себя наружу. Мир зацвёл — сначала как всегда зелёным. Первой привычно проступила зелень. Потом небо, отсюда видное только в сетке из бамбуковых листьев, тоже слегка зелёное — или так только казалось, пока непривычный к свету глаз пытался распознать оттенки. Земля под травой, уже красная, поверх зелёного выходит как раз чёрной. Зелёный больше не одинок. Красные цветы — винные их стрелы с крупными цветками, лимонные сердцевины. Мальва — здесь всё в ней. Не самая изысканная, не самая гордая, не самая дорогая или недоступная, не трава и не лоза — но красная, заманчивая среди высокого сорного бурьяна. Её стебли щекочут небо. В красные чашечки заползают… нет, не пчёлы. Какие-то тропические сверчки. Пчёлам сюда не добраться. В следующем году её уже не будет. В начале прошлого её тоже не было.       Глаза закрылись, перестав смотреть на небо. Лежать на земле холодно, но солнце греет по груди достаточно, чтоб не сильно мёрзнуть.       Опять колокольчик звенит от ветра — больше не сосредоточиться на беззвучии, раз утренние лучи уже будят и насекомых, и мышей, и даже ветры, прежде свернувшиеся клубками на горах. Пора вставать. Выходит задержаться ещё немного — на минуту или две; как-никак, утром ведь можно, утро чистое и светлое — ночные вихри с его приходом рассыпаются в пыль и тают, как странные чёрные снежинки. Утреннее обновление вчерашний день оставляет позади, как бы тяжел он ни был.       Сяо привстал, повёл плечами, сбрасывая землю, обернулся — сквозь траву и красные цветы разглядел колокольчик наверху. Красный — почему она выбрала такой цвет? Он бы предпочёл голубой. Стеклянные палочки бьют друг о друга. На балке качается малиновый на просвет луч, осевший на брусе кривеньким прямоугольным пятнышком. Доски лестницы тоже… Красные. Лак за год слегка от солнца поблек, подрастерял цвет, но всё такой же опрятный.       Бумага под крышей — красные флажки. Гирлянда маленьких, сложенных полым круглым фонариком красных оберток, за нитку привязанных к нитке длиннее. Красные. Везде один красный. Крадётся мысль, как вообще-то не стоило бы брать этот цвет — погружаясь в него, зелёная перчатка по обыкновению становится чёрной. Чёрная — бурой. Красный видеть неприятно, но понимание тут тоже есть — она выбрала, наверное, цвет торжественности? Может быть. А может быть, пожелай он голубой или, может, фиолетовый, прослыл бы как адепт странным и традициям чуждым, а она взяла самый тривиальный и понятный другим. А может, только красный лак и был? Так ли это важно?       Мысли ускользают. Хочется вернуться плечами к земле — их и так тянет вниз, точно лежать в ней — законные начало и конец всего как живого, так и неодушевлённого.       Мальва мешает, красной, пышной стрелой каждого отдельного стебля мешается с небом — высоким и чистым. В нём не размешан солнечный желток, не накрошены звëзды, не разлиты струями галактики и облака. Луны в нём тоже нет — ни диска, ни серпа, ни светлого вокруг марева — только красные, раскрытые цветы, небо в себя поглощающие воронкой. Тёмные — темнее он ещё не видел — но от света, чистого и дневного — те самые, безукоризненно-красные, как самый густой и глубокий в природе красный цвет.       Странная торжественность всего вокруг — замедленное время для себя тоже избрало красные одеяния, праздничные, расшитые такими же красными цветами. Букет из них, должно быть, выглядит диким и неприлично знойным, как может быть дик и неприличен, похабен и несуразен, возмутителен, восхитительно надменен и над чопорностью глумлив букет, собранный из дикорастущего лесного сорняка, собой являющего страсть. Страсть… Людьми тоже ей избран красный цвет. Понимание приходит само — сорвать, пусть сорняк, пусть дикий, но столь гордый, столь, однако, с вызовом раскрытый, обнажающий ветру медовый запах — рука тянется сама, и не важно, кому она принадлежит. Даже пчелы красным соблазняются в первую очередь.       Загрустив, Сяо вспоминает, что любит мëд.       Нет, не у пчёл воровать, конечно же — но продукт труда из него восхитительный. Ничего не остаётся без дела — люди тоже пчелами восхищены, и… О, нет, это не о пчёлах.       Во рту сухо и как-то сладко, как если наешься мёда, и нечем запить. Всё кажется странным и ненастоящим — чувства как притупились. Растратили, должно быть, объективность. Перестали считывать объемы и краски. Он запоздало понял, что по-настоящему его ничего не волнует. Вряд ли найдётся хоть малая несуразица, что вызовет удивление. Вряд ли что-то произойдёт, что колыхнет на душе неколебимое «ну и что». Ну и что? Пусть. Мир, однако, не безнадёжен, если другие находят в нëм причины для счастья.       Он вытянул руку, качнул траву лёгким ветром. Мальва, высокая, сильная, едва ли качнулась. Спина вернулась к земле, небо снова оказалось наверху размазано тонкой зеленоватой утренней кашей, в которой голубого стало уже больше зелёного. Не безнадёжен, в самом деле. Другие ведь видят по-другому. Интересно, что первым разглядела она? Неужели красный?       Он задумался, странным пониманием отверг мысли. Навязываются зря, иссушают собой. Очевидно, бесполезные, но такие до голода души привлекательные. Нравится тратить ресурс на догадки, как всё устроено, и вместе с тем… Ни к чему догадки и не идут. Так, существуют, как бы между прочим, занимают время, когда следует тратить его на предписанные своим ремеслом вещи, и…       Он снова смотрит на цветы, со всех сторон тычущие в небесное брюхо кровавым копьём — сами отвлекают на себя взгляд. Она точно смотрела бы на них. Увидь она их, сказала бы: «Красивы», — или что она там обычно говорит. Однако ей не надо на них даже смотреть, чтоб сделать цветам комплимент — для неё красивы и эти, и те, и другие… И те нарциссы, которые она сажала здесь весной… И ступени покрасила, и колокольчик этот, целый, не битый. Глянешь в чашу — никогда не пустая. Теперь здесь совсем как у людей.       Он закрылся от солнца рукой, пополам гордый, пополам стыдливый, что выбор её был самым непривычным. Глянешь на чужие крыши — сажают что попроще. Сажают что-то, что растёт само, дикое, дерзкое, другие сорняки собой душащее, цветущее бурно и ярко, собой надменное и горделивое, что отобранных благ и разорённых чужих корней хватило на свои собственные… Она принесла эти проклятые нарциссы и возилась с ними, точно это дворцовый палисадник, а позади не гнилые доски с дырявой крышей. Фыркнув, он припомнил, что вряд ли за месяц сюда добирался кто-то ещё. Для себя сажала, выходит? Что ж, похоже на неё.       По-доброму и с тёплой грустью Сяо снова согласился, что никогда чужими глазами мир не увидит. Если уж так хочется узнать, каким всё видится ей, лучше чем спросить способа не будет. Закрыв глаза, он позвал её: «Лю-мин». По слогам, шёпотом. Притворился, что она услышит и, может быть, тоже однажды придёт, если позвать. Солнце продырявило лучом облако и ехидно засветило глаз.       Привстав, улыбнулся в ладони, чувствуя от них запах земли. Уходя, растолкал плечами мальву, высокую, выше его роста — захотел, наверное, себе доказать, что не сорняк и близко — что они, что он сам. Дикий, может быть. Люмин решила, что царственный и как нарцисс надменный.       Нарцисс бы не вырос сам собой. Благословение её руки вполне достойная для тщеславия почва.