Черепаший ручей

      Рыженькая рыбка деловито снует под листьями. Кувшинка где-то зелёная, где-то, где вылезла краешком из воды, жëлтенькая — заметно, как под воду бросает тонкую тень. Дно не в иле, чистое — за прудом явно следят, и между его придонных галечных камней призывно мерцает мелкой крошкой золотая мора. Отражая и воду, и небо, она кажется скорее зелёной, но мелководье манит опустить руку и достать, рассмотреть. Внимательный глаз увидит, как много там монет. Внимательный… или жадный.       Люмин колеблется: то ли перчатку мочить не хочет, то ли сомневается, стоит ли. Вроде как неуважение. Может быть, даже преступление. Укорить её в этом слегка заманчиво, будто посмеяться над жадностью. Жажда превосходства? Попытка отдалиться? Сяо усмехается сам себе, почти с улыбкой заглядываясь на её плечи — она сидит, чуть сгорбившись, и пристально смотрит в воду. Да нет же — просто поболтать достаточно. О чём-то же она думает сейчас? Не о том же, как набить карманы мокрой мелочью из пруда.       Кто её знает? Может и об этом. Иногда она хуже всех жадин на свете.       Наконец, она опускает в воду руку. Ещё один его смешок — она зябко ëжится от ледяной воды и монеты собирает очень быстро. Потом высыпает их на камень берега и замёрзшую ладонь зажимает между ногами — вытереть и согреть.       Кажется, интерес к монетам всё же сильнее — Люмин снова вглядывается в воду. Может, смотрит на рыб? Он тоже любит наблюдать, как они медленно обкусывают под водой стебли кувшинок, стараясь не вылезать на свет из их тени. Умиротворяет, наверное… Кормить их — совсем другое дело. Они кидаются на корм так резво и быстро, что пруд моментом заполняют их лоснящиеся одна к одной рыжие спины. Нет, пусть лучше тихо едят сами — без суеты, жадности и плеска.       Кажется, всё-таки монеты. Какая жалость. Наверное, он этого и ждал. Такая она… без всяких предрассудков. Попробуй, укори.       Люмин вновь почти касается глади, но стыдливо одëргивает руку, услышав за спиной шаги. — Не стесняйся, — хмыкает Сяо, как будто невзначай прогуливаясь мимо, — адептам они всё равно не нужны. — Так ли?       Её хмурые светлые брови хмурые только на мгновение. Краснеет, глупая. Догадывается, что не только что пришёл. — Ну да, — спокойно вздыхает он, — потом чистить воду от ржавых денег… — А как же подношения? Культура? — смеётся она в ладонь, которой только что хотела лезть в воду.       Он закатывает глаза, стараясь не улыбнуться. Сама только что на неё наплевала, думая, что никто не видит. — У тебя-то? — Да-да, «никакого уважения к адептам», знаю, — передразнивает она.       Улыбнуться-таки приходится, само собой, совершенно естественно.       Он отворачивается, чтоб не очень-то пялилась так — с мягким прищуром под светлой чёлкой. — А куда вы их потом?.. — Деньги? Идут на пожертвования в храмы смертных, не нас. — Почему? — изумляется она. — За вашими никто не следит? — Мы делаем это сами, — уклончиво отвечает он.       Внутри вспыхивает желание вывалить сразу тысячу слов, раз сама спросила, но он молчит, сдерживаясь. Культура адептов заставляет не требовать с людей и даже не просить — пусть сами поймут, пусть сами окажут эту на самом деле честь. Смешно ли? Честь от смертных. Но она именно такая — не проси, но внимательный и благодарный человек сделает сам. И ступени подлатает, и лаком подкрасит, и тину вымоет.       Нельзя, но так хочется её попросить. Она ведь не откажет — ни за что. Не ему — Сяо уже начал понимать, что не ему. Быть пленником её чар, должно быть, приятно, ведь ради сохранения чар она сама готова на многое — только попроси. Можно даже жалостливо: «Прибери на душе», — имея в виду, конечно, не только душу.       Блеск в глазах у неё ведь такой понимающий. Всего три слова, говори же, ну?.. — Да ну, сами, — смеётся она, — святой долг любой религии скинуть всё на других. — У других может и так, — отвечает он сурово, — но не здесь. — А кто за ним следит? — кивает она на воду.       Он пожимает плечами — ему недосуг нырять за мусором в ледяную воду, но если вдруг оказывается здесь, по мелочи, но всё же достаёт. — Я правда могу? — нервно протягивает она руку, оглянувшись, испугавшись неодобрения. — Можешь, — кивает он, смягчившись. — Не подумай, они просто красивые, — занервничав, пытается она оправдаться. — А ещё тут слишком мало, чтоб за ними лезть, — фыркает он.       Она, согласившись, убирает руку от воды. — Ты правда не осуждаешь? Это же неуважение. — Когда в тебе говорило уважение? — откровенно насмехается он. — Сразу про него забыла, услышав пару благодарностей. — От тебя тоже, — смущённо улыбается она. — На самом деле я сначала всегда спрашиваю… Ну или смотрю, насколько нужно выказать уважение. Это же обязательное правило. — Формальность путешествий по мирам?       Сяо отворачивается, ощутив, как остро в ушах стрекочут сверчки. Внутри растет тонким ростком лёгкое зло — обида, что ли. На неё, на опять жестокий к нему намёк, как разговоры не вечны. Взгляды не вечны, вид её смущённых чуть розовых щёк, голос с переливом чтеца сказок. Уйдёт же — сам намекнул, что уйдёт. Даже не обернётся. Она скучает — по другим мирам. — Ну да, а что? — удивляется она его погасшему взгляду. — Первое впечатление — самое важное. Не стоит портить его некрасивыми выходками. — Разумно, — сухо отвечает он. — Я, если что, разрешил. — Ты… Хочешь, чтоб я достала? — хлопает она глазами, почти угадав. — Не ты, так кто-то ещё.       Какие-то минуты, и на камни с ладони льёт и прозрачной водой, и мелодичным переливом монет. — Стой, — тихо зовёт он, пресекая новое погружение руки. — А? — Не надо, — хмурится он вместо улыбки, — замёрзнешь.       Люмин улыбается, желая проглотить смущение, но оно не хочет покидать головы и застревает в горле каким-то сладким липким медовым комочком. Ладонь некрупная — воображение и память подсказывают, что под перчаткой совсем мальчишеская… Мир, кажется, крутится, попутно скрепит кожей, журчит водой пруда, шуршит невысоким рогозом… Кожа уже рук, не перчаток…       Он слышит, как её восторженный вдох меняет все другие шумы тела, и жмурится чуть от удовольствия. От понимания, что он им причина — и её замерзшую ладошку только крепче оборачивает горячими пальцами. — Как черепаха, — усмехается, понимая, что не должен молчать, чтоб не смутить совсем. — Или лягушка.       На контрасте почти плавит — и руку, и, подлиза такой, под сердцем. Что ж, то ли умышленно, то ли совсем того не хотел, но получил — Люмин не берётся решать. — Не противно лягушку трогать? — Ни капли.       Наверное, ей хотелось бы ещё, но он и без того сделал слишком много. Странное дело — очевидно, что совсем не противится, как раньше, но и торопиться не тянет. Приятно снова ощущать, как волнение мешает воспринимать намёки как приглашения — Люмин уже и забыла, что значит смутиться чего-то столь малого. Хочется растянуть на подольше — и наградить, наверное — чтоб сделал так ещё. — И тебе не надо никуда? Самому… Сидеть вот так и… — она запинается, слова стараясь выбрать не слишком обличающие, — и греть лягушек?.. — Не надо, — с еле видимой улыбкой заглядывает он в глаза.       «Что ещё скажешь? Давай, пока я здесь…»       Но она говорит не то, что хочется слышать. Обижается — самую малость. Легко, игриво, тайно. — Значит, давно пялился, — зевает она, словно растеряв интерес до скуки, но руку освободить не торопится. — Ты же видел, как достаю их. — Видел, — обескураженно признаëтся он, нервно стиснув и так горячую ладонь. Прилив крови к ней ощутим настолько, что покалывает кожу. Сильно, щекотливо — имей она такой же слух, как у него, приложив к уху кисть, услышала бы, как мелко пульсирует в пальцах. — Ты о чём-то задумалась. Решил, что уронила что-то, а ты… — Не уронила, — качает она головой, — просто задумалась, насколько вода холодная. Кажется, что вот-вот замёрзнет. — Это всё ключи. Тут есть и тëплые. — Вовсе не какой-то речной дух? — смеётся она. — С чего бы? — Да так, — хмурится она, — ничего.       Сяо молчит, ощущая, как искренность уплывает от него, как рыба. Упускать не хочется — даже нельзя. Это не кажется важным — эти вот слова, которые ей не захотелось говорить — но причина их утаить выглядит заманчиво, чтоб докопаться до правды. — При чëм тут речной дух?       Люмин грустно улыбается, выискивая глазами виляющий на глубине рыжий хвост. — Вспомнила одну историю. Пока в воду смотрела. — Какую? — О духе ручья. Весёлом, как всегда — пока зима не пришла. Он начал замерзать — и его пожалела морозная фея. Она рядом села и его оплакала, только вот… Слезинка упала в воду, и ручей замёрз насовсем, вот такие дела. — Похоже на сказку. — Веришь или нет. Да и в сказках конец обычно или с моралью, или счастливый, а тут вроде ничего не случилось, а обоим плохо.       Сяо быстро скинул с лица подступившую хмурость — как же она права. Люмин удивилась его вдруг смешку, но списала это на иронию. Кому как не ему любить такие истории за, казалось бы, очевидный жизненный смысл. Всем плохо — хорошо не будет.       Кое-что не так. — У нас в ходу другое, — продолжает он тихо смеяться. — Что? — недоуменно хмурится она, словно сказала что-то не то. — Черепахи воду греют, — отвечает он уже задумчиво, сдерживая улыбку. — Видишь камень на камне? Вот так же.       Она хмурится, ничего не понимая… почти.       Руку выдëргивает, толкает в плечо — чудом он не съезжает в ледяную воду. — Эй, — перестаёт он смеяться, — прости. Пожалуйста.       Она быстро оттаивает — его горячие пальцы снова касаются руки. — А ещё у меня уважения нет, — ворчит она. — Ну-ну. — Прости, — повторяет он, — я не имел в виду…       Она усмехается — но хочется обхватить себя руками, на самом деле. И как его продолжать любить? Вроде прямо ничего не сказал, но как же грубо. Вдвойне грубо, зная его настоящее отношение — как смотрит иногда чуть брезгливо. Как будто вообще не существует для него оправданий.       Почему же так хочется оправдаться? И за мелочь эту, из пруда, и за всю наготу её мрачных, моралью не скованных мыслей. Он не видел — но точно слышал, она уверена. А может и видел, так даже хуже. — Эй, — тихонько шуршат его бусы совсем близко. — Забудь, прошу. Не слушай чужие слова. Особенно мои. Я дурак, не понимающий, что несу. — Но понимаешь, что должен извиниться, да? — отвечает она нехотя.       Сяо молчит, не зная, где он должен перестать чувствовать вину… И вместе с тем и ужасаясь себе, и жадно пожирая состояние, когда готов издевательски снова подшутить над ней этой вот полуправдой. Сколько в шутке доли шутки? Она и сама понимает, в чëм он прав. Опять её прищур. Позволила? Простила? Или сейчас замёрзнет душой навсегда?       Хочется стать тем ручьём. Просто промерзнуть до костей — и не от мороза, а от стыда. — Ну и ну. Думала, ты так вульгарно не пошутишь. Вроде взрослый лоб, а не вчерашний ребёнок…       Сяо густо заливается краской — и она прощает его за этот удивительный помидорный цвет щëк.       Краснеть, пока она смеётся, для него куда привычнее, чем наоборот.