Настоящее волшебство

      Время иногда хочется замедлить. Просто смотреть подольше на что-то особенное, не совсем обычное — это в порядке вещей, пусть Сяо и не всегда может себе позволить. Однако рядом с ней время хочется остановить насовсем. Правила приличия требуют уделить не больше одного-двух взглядов, ведь стоит случайно пересечься ими в третий раз, и тут же закрадëтся подозрение, что пытливым, но чуть напуганным глазам напротив не впервой поглядывать вот так: то украдкой, то совсем не таясь. Это недалеко от правды, потому как если Люмин не смотрит, Сяо смотрит на неё. И ничего с собой поделать не может. Её неровно остриженный золотой завиток сзади слишком короток, чтоб прикрыть шею.       У Люмин на плече ряд маленьких солнечных зайчиков. Кажется, то ли от дверной ручки, то ли от блика где-то пониже локтей…       Сяо осматривается, замечает их подвижный бег с плеча на стену и понимает, что от его руки — щиток на тыльной стороне ладони прицельно отражает свет. Бликует броня на костяшках кулака. Он почти удивляется, а потом смущается собственного баловства, хоть и, казалось бы, непреднамеренного. Спонтанно возникает желание поуправлять, и противиться почему-то сложно. Четыре треугольных точки переползают ей на щëку, высвечивают волосы и ближний к спрятанному уху цветок… Хочется подсветить ресницы, но он сдерживается и сдерживает улыбку — она ведь точно заметит.       Солнца здесь много. Оно пронизывает тонкие и широкие стекла простых окон ради того, чтоб коснуться совсем других стёкол: цветных и блестящих. Стëкла красят пол и стены и в розовый, и в голубой, и в ярко-зелёный, где-то бросают свет мутный, а где-то почти прозрачный, но всё равно остаются рукотворным ситом, сквозь которое сеткой просыпаются солнечные лучи. Волшебная краска для света, придуманная людьми.       Со стороны витражное искусство кажется обманчиво простым, и смысла в нём как будто бы заложено немного. Это не картины, где слоёв масла может быть невообразимо, но всё ещё недостаточно, чтоб отразить и мастерство художника, и замысел. Не скульптуры, где резец, соскальзывая не в том месте, единственным неаккуратным и крошечным штрихом уродует и всю мраморную глыбу, и уползшее песком время на её обработку. Не музыка, где за тонким переливом струн скрываются закостеневшие мозоли пальцев, годами привыкших игнорировать боль. Не каллиграфия, виляющая наработанным движением кисти, и не гончарный круг, вращающий на себе, кажется, всё искусство керамического быта как воплощение и красивого, и полезного одновременно… Есть и много других, не очевидных простому глазу ремёсел, тесно повязанных с культурой, когда как зоркий глаз именно Сяо может разглядеть в них нечто особенное: искусство костюма, умение держать на себе взгляды, необычайный навык вежливой светской беседы… Это всё о людях и о традициях.       Сяо чужд им, но отчаянно пытается быть ближе — пусть и не до конца, но принимать участие там, где человек постарался сделать мир лучше — через красоту. Он сам обещал делать мир лучше — но инструментом выбрал не кисть, не ножницы, не струны. И всё же, если есть возможность не касаться копья, он предпочтёт оставить его в стороне. Если есть возможность посмотреть на неё — на Люмин — такими простыми, но сложными делами объясняющую ему, что есть человечность, он обязательно посмотрит. И лучше в тайне, чтоб не спугнуть: ни её, ни её замысла, каким бы он ни был.       Люмин, кажется, и не думает оборачиваться, пока он гладит бликами её острую лопатку. Шарфы скинуты на плечо, ноги подогнуты, колени чуть прикрыты шуршащей тканью платья. Светлые кудри прячут лицо, но Сяо достоверно знает, она хмурится — потому что слишком сосредоточена. На полу много обломков стекла — совсем крошечных, взятых из утиля, но ещё годных послужить образцами. Она рассматривает их по ей одной понятному приоритету, перескакивая с куска на кусок, меняя едва выбранные цвет и прозрачность так легко, как будто в самом деле логики нет никакой.       Витражи в Ли Юэ встречаются редко, но Сяо, к собственному удивлению, знает, как их создают. Как порошки и соли мешаются друг с другом, а потом тают в недрах плавильни, чтобы придать хрустящему в жаре песку краску. Песок проливается полотном — цветным, дымящимся, и в движении не до конца размешанных частиц рождаются разводы, а если мастер постарался вымешать хорошо, то лист стекла отливается прозрачным и чистым. Оба варианта хороши. Кроме цвета они разные и на ощупь. Где-то ровные и гладкие, а где-то мелкой рябью напоминают воду — особенно если стекло голубое, совсем как-то, что вертит в пальцах Люмин, проверяя на свет.       Эскиз у неё уже есть — лежит пожелтевшим листочком на полу. Хочется подсмотреть, но она и не прячет. Развернула скрученный лист на полу и прижала книгами. Аккуратные чертёжные линии поверх хаотичных карандашных штрихов. Что же там? Сцена победы над Оссиалом — волны, угрожающие очертания голов и шей и, видимо, массив Нефритового дворца наверху. Идеальная симметрия. Довольно красиво, думается Сяо — даже на его вкус, не особо сведущий в том, что принято называть красивым. Ему сложно с такими категориями: их нужно сравнивать, а ему не с чем. С другой стороны, аккуратные пальцы, держащие голубую стекляшку, в самом деле ни с чем не сравнимы. Других таких просто нет.       Люмин откладывает стекло и берет следующее. Она бы прикладывала к бумаге, но её жёлтый фон некрасиво искажает цвета, а если быть до конца честной перед собой, то повращать в ладони такое рукотворное волшебство куда интереснее, чем подбирать на эскизе. Новое стекло в разы темнее. Луч, его пронзающий, тает, не добежав до поверхности пола, но пальцы красит густым зелёным светом — с глубоким отливом моря там, где воду золотит песчаное дно.       Люмин вдруг оборачивается, щурится по-доброму и дарит улыбку. Сравнивает цвет, сперва ничего не говорит, но смущается себя и его чуть удивлённых глаз.       Потом стекло откладывает в сторону, а пальцами тянется к другому — солнечному, почти оранжевому — и снова сравнивает… с ним. Вниз быстро опадают ресницы, подрагивают, пока ищут кусочек, похожий, но не такой. Сяо роняет взгляд в пол, смутившись внезапно очевидной вещи — в самом деле, Люмин подбирает по цвету к… — Этот совсем как ты, — честно говорит она, как будто ничего на свете нет проще — вот так признаться, что ищешь в окружении цвет чужих глаз.       Она не думает, что он поймёт — и не рассчитывает, но его сверкающая солнцем перчатка тянется к другому стеклу, лимонному, с бледной прожилкой… — А этот… Нет, — тихо вздыхает, — не такой.       «Твои ярче и теплее, — хмуро думает он, откладывая стекло, — здесь таких нет».       Под её ресницами загорается тот редкий сокровенный свет, когда в воздухе начинает веять ощущением признания. Что ж, ей кажется, что всё в нём походит на это чувство — сложно игнорировать, как платье тянет в груди, как лёгкие ширятся, стоит подумать, что Сяо в самом деле не отворачивается ни на миг. Что тонкая прорезь зрачка ширится вместе с лёгкими от каждого её вдоха, а он прячет это так ревниво, как будто никому не дозволено видеть — даже ей.       Но под сердцем удивительно горячо, стоит только подумать, что и она, и он ищут в окружении напоминание друг о друге. Как же люди называют это? Кажется… — Что такое «скучать»? — спрашивает он, надеясь на объяснение не только чувства, но и причины, и её вдруг густо проливает краской. — Почему ты… Почему ты спрашиваешь? — отворачивается она и совсем не видит лёгкой усмешки.       Сяо уже знает, что это. Ушло много времени, чтоб понять себя — пусть и жалкие крохи в сравнении с весом прожитых лет. Рядом с Люмин эти крохи кажутся куда больше — колючие, раздражающие. Тягучие и горькие, как сосновая смола. Её присутствие, причём настолько близкое, такая редкость, что приходится отбросить робость и сомнения, чтоб полюбить его по-настоящему и самому понять смысл насколько простого, но настолько же сложного слова. Сяо ведь столько раз искал — и непременно находил — частичку её. Лимонное стекло, первый желтеющий лист цуйхуа, бледный проблеск разорванных облаков, молочный кварцевый песок, а ещё цвет снега, фарфора, дорогой бумаги и жемчужин — если он и ищет в окружении цвета, то именно эти. Не нужно объяснять себе, почему. Однако рядом с ней не надо искать: это все другие цвета становятся похожи на Люмин, а не она — на них. И, кажется, она чувствует то же самое, потому что бессовестно врëт, что «скучать» — это что-то про безделье, когда заняться нечем и ничего не хочется.       Он больше не боится спугнуть её ни солнечным зайчиком, ни собственной рукой — следующее стекло его пальцы накрывают поверх её, сталкиваются, сплетаются поверх. Если он спросит ещё раз, она ему ответит не словами, но Сяо благоразумно молчит, решив, что не стоит дразнить — лучше просто полюбоваться смущением.       Четыре маленьких солнечных треугольника щекотят веки. Она жмурится и тихонько смеётся, словно он касается ресниц лучом, как настоящей ладонью. Словно можно и нужно — словно такие прикосновения и нужны. Люмин не торопится отнимать стекло, заглядывает вниз, какое оно. Снова жёлтое. Снова вроде похожее, а вроде чего-то не хватает. Ни блеска моры, ни ярких тычинок циньсиня, ни цвета отгоревших летней свежестью полей. Ни рыбьей чешуи, ни бирюзы — каменной или небесной. Что та, что другая на него очень похожи. Люмин думает о Сяо после каждой грозы: первым делом небо светлеет из чëрного в лазурь. Там, где солнце поцеловало тьму облаков, они рвутся, расступаются, оставляя за собой тягучие и налитые солнцем воздушные перья. Небесная синь похожа на него не меньше золота. Есть ещё белый… Но стекла здесь такого нет. Грязно-молочное не подходит. Нужно чище и светлее: шёлк его одежды словно вечно холоден и свеж. Рисунок на другом стекле больше похож на мрамор, чем на муар. Зато есть стекло как нефрит. Чуть выбеленный травяной: приложи рядом диск-амулет с рукава, и разницы почти не будет. Есть, конечно, и совсем зелёный. Изумрудный цвет хвои… Цвет как будто с запахом. Пахнет елью, но добавь каплю голубого, и запахнет пихтой и чужим плечом. Зелень — самый очевидный его цвет, но есть и ещё. Чернильная синь — как непроглядная ночь, насыщенный рыжий — как тëплый блик огоньков-фонарей, фиолетовый — как незрелая ежевика, оливковый — как серебряные на ветру листья, коралловый — как мягкий перелив рассвета, что встречали вместе. Он здесь, он везде и всюду, в каждом цвете — Сяо.       Люмин не берёт другого стекла. Подойдёт ведь любое — или никакое вовсе. Мало найти похожее, ведь глаза видят одно, а разум дорисовывает большее. Сгодится и это, жëлтое. Кто хочет, заглянет в природу цвета сам, сам и припишет ему тон и глубину чувств. Собственных чувств.       Ладонь движется, и Сяо покорно сплетает с ней пальцы. Он, наверное, понял — если не суть искусства картин из стекла, то хотя бы суть мастеров, в цвете изобличающих чувства. Какого же цвета его собственные? Одно, другое, третье — глаза видят стëкла совсем иного цвета. Гранатовое не подходит, мятное слишком блëклое, от тëмных цветов нагоняет мрачную тоску. Голубое? Нет, слишком много его вокруг, в жизни — это не цвет греющей, недостижимой мечты. Тогда, в самом деле, белый? Нет. Слишком сжигающий, слишком холодный. Люмин ведь не такая. Она теплее, и к тем, другим цветам его жизни, ближе и роднее. Она жëлтая, в самом деле — совсем как то стекло, что зажали пальцы. Расплавленное жëлтое солнце.       Сяо думает, что никогда не сумеет найти слов и поступков, чтоб объяснили, как светится разрозненный, пëстрый, хаотичный витраж его души, стоит её солнцу немного подкрасить собой. Благо, Люмин не из таких — ей не нужны слова. Ей достаточно общности их чувства, и объяснить его для себя она может без труда. Позже, когда он будет готов, она объяснит и для него. Не стоит спешить. За неторопливое, постепенное осознание, за медленное сближение Сяо благодарен ей сильнее всего.       Время в самом деле хочется замедлить. Рядом с ней так хорошо: и вправду, когда-то убедив себя, что в чувствах нет прока, на вновь цветную жизнь смотришь по-другому, и стëкла здесь совсем ни при чëм. Это ли не настоящее волшебство?