Корзина для каштанов

      Между Якшами и людьми Люмин не видела разницы. Меланхолично стоять на мосту и смотреть в воду могли и те, и другие. — Выглядишь расстроенным.       Сяо покосился на неё, удивлённый и уязвленный разом. — Ты замечаешь? — Мне так кажется, — ровно произнесла она, не надеясь, что он продолжит, но по ответу угадав, что права. — Это не так. Невозможно. У нас нет эмоций. — Хочешь сказать, все Якши холодные и равнодушные? — Нет, — ещё резче ответил он, противясь очернить в памяти их образы, но вместе с тем сопротивляясь, чтоб Люмин решила приписать чувства и ему. — Не важно.       Она замолчала, решив не допытываться. Доверие касаться причин его грусти ещё нужно было заслужить. Расстроенный и словно оскорблённый её вопросом, он мысленно толкнул её назад, к черте, отделяющей не знающих о нём ничего сверх расхожих слов. Она, конечно, заметила, но не расстроилась. Изобразила равнодушие. А он вдруг расстроился ещё больше, точно её «всё равно» было куда отрешённее и наплевательски грубее его «всё равно». Кольнуло болью — и пониманием, что боль он продолжает прятать и неумело убеждать остальных, что не понимает её причин и следствий. — С собой наедине у тебя лучше выходит, — произнесла она мягко и как-то тоскливо-жалостливо. Может, так только показалось, но гнев нагрелся сильнее. — Что выходит? О чëм ты? — Притворяться бездушным не получается. — Я не притворяюсь. — Если с эмоциями проблемы, так и скажи, — отвернулась она. — Они бывают у всех. Люди тебя не осудят. — Даже если б осудили… Не важно. Нет причин беспокоиться. — Я не беспокоюсь, — покачала она головой, и он запоздало скосил глаза за её спину, на холмы позади. Потом, как светлые кудри перестали прыгать, снова уставился на перья. — Просто не считаю, как ты. — Ну и как я считаю?       Она вздохнула, натянуто посмеиваясь. — Можно, я не буду говорить?       Он вспыхнул щеками от досады, понимая, что если начнёт допытываться, она точно окажется права в любом своём предположении — и как минимум права в том, как эмоция, выдающая интерес, у него всё же есть. — Не говори, — согласился, нервно сглотнув.       Помолчали. Злость медленно отступила — он даже забыл, откуда она взялась и куда привела — едва Люмин за неё схватилась, как рассыпалась в песок. Сухой, ничего дельного не слепишь — так и просеялся сквозь пальцы. — Почему ты пришла? Нам не о чем говорить. — Только что ты был готов со мной спорить, а говоришь, не о чем, — улыбнулась она почти печально. — Тогда пойду, раз мешаю. — Не мешаешь, — попросил остаться.       Его мягкий, глухой голос долетел до броши, скрепляющей на шее шарф, и брошь перестала казаться на ощупь прохладной, точно металл мог согреваться сам собой от, казалось бы, ветра. Ещё не уйдя, она остановилась, ощутив греющее в теле направление, волну, бегущую добраться до горла, спереди горячую, сзади, на затылке, наоборот холодную — нужду, в которой признаваться он точно не станет. Стало проще с собой справиться. Легче простого догадаться, как мучение одиночеством вынуждает бросаться словами. Можно было разозлиться, можно было поиграться, можно было подразнить согласием, но всё равно уйти — но из всех способов сделать больно взамен на грубость Люмин решила никакой не выбирать, даже если он так хотел показать, как бездушен и к боли привычен и терпелив.       Молча согласившись остаться, Люмин забралась на край моста и свесила с него ноги. Нахмурившись, Сяо прожевал внутри скопившееся презрение — его стоило обменять на другое чувство. Его гложило, изъедало внутри желание узнать её мнение о некоторых деликатных вещах, о которых он уже не ждал услышать что-нибудь новое. С другой стороны, недоверие к ней, сознательное презрение избранных ею методов жизни, уже давно затянуло свою на шее петлю. Он брыкался бы очень долго, душил себя, изводил до скрипа в хребте, пока не понял, что тянет назад. С шагом вперёд узда вдруг провисла и перестала тянуть.       Добровольно пойти за верёвкой следом всё ещё претило.       Хотелось узнать, можно ли ей довериться. Интуиция ведь молчала, догадкам он не доверял, с чужими голосами не советовался, опыт собирал только свой, ситуативный, но почему-то остро держался за социальные нормы, будь то репутация и условная доброта. Была ли она доброй? — Сяо!       Он вздрогнул. — Ты что-то хотел, — утвердительно, но тихо сказала она.       Если б утверждение не прозвучало вперёд, он бы принялся отрицать. — Сложно начать, знаю.       Так и остался молчать, недоверчиво и смутно щупая глазами тень, которую она бросила на мост и его сапоги, понимая, что рта не откроет. Люмин обернулась, совсем слегка, но он увидел, как затрепетали прикрытые ресницы. По лицу разлилось тепло от догадок, где лёг её взгляд — но в ответ он не смотрел, так и продолжал позади стоять на границе её тени, пока впереди розовые облака постепенно тонули в горизонте и красились в синий. — Ты какой-то потерянный сегодня. Обычно не так, — невзначай обронила. — А как обычно?       Она прищурилась, чтоб лучше наблюдать, плавно развернулась спиной к воде, ногу забросила на ногу и, опершись на локти, откинув назад свои розовые от предсумеречного солнца кудри, уставилась снизу вверх, нахально, но как-то не грубо. Изучающе, цепко, но до невозможного безвраждебно. Как будто знала его лучше всех.       Нахмурившись, он даже шаг вперёд сделал, злясь таким доверием и тайной игривостью, словно понимая, как понимается и ей — какой бы хамкой ни была, очарование ей не даст столкнуть в воду или что похуже. — Я не вижу тебя насквозь, — покачала она головой, и негодование ложью защипало ему щëки, — объяснись сам. — Видишь.       Обронил, ещё не успел спохватиться, но её глаз, прежде прищуренный, из хитрого раскрылся до удивлённого, а потом под ресницами спрятался, тоже уставился на тень. Сяо сглотнул, поняв, что только что сам вложил конец верёвки ей в ладонь. Приготовился, что сразу дёрнет.       В самом деле стало душно. Шёлк тревожно стянул грудь — и свобода в теле стремительно тает. От глаз не деться — продолжают смотреть, только теперь на грудь. Должно быть, она наслаждается влиянием. Хочет запомнить, как очерченно сквозь ткань проступает деревянное тело. Гнутся за спиной сцепленные пальцы — больше ничего не могут, и… — Не вижу, — упрямо повторила она, мгновенно перестав выглядеть хищной, как присевшая на мост сирена, только покинувшая воду. Как коварная нимфа, как сытая росянка — он попятился, прикрыв лицо, но рукав натянулся, намотанный на локоть, шаг пришлось сделать вперёд. Удавка ослабла, не успев оставить след. — Садись давай. Что у тебя случилось?       Сев рядом, послушный, напуганный теплом её бедра, которого прежде не ощущал, осознавший, какая она умышленно близкая, сдался себе — и ей. Говорил с ней — долго, как мог позволить вечер, — о том, как не видит конца своих дел и деяний. В два слова умещал раскаяние, что повторение одних и тех же дней сливается в одноцветную ленту, из ленты плетётся верёвка и сама находит место на шее.       Люмин слушала. Те два слова он много раз повторял — и не только для неё. Он говорил их до и после её прихода, хотя и не задумывался особо, что они значат. Снаружи одно, внутри другое. Он говорил ей: «Нужно идти», — а она вместо слов слышала скрытую голосом жалость, что уходить действительно придётся. Ей или ему? Может быть, кому-то другому.       Сложив, умножив все разы между собой, в два слова Люмин уместила все его потери и сожаления. Все непрошенные, навязчивые домыслы. Все кому-то несказанные слова. Все моменты, когда от собственного чувства пришлось отказаться, каким бы оно ни было, ведь ему самому нужно идти. Кого-то не ждёт время. Его не ждёт долг.       Когда Сяо ушёл, она заглянула через плечо в воду — за низким бортиком моста только что рядом были два их отражения. Теперь осталось одно. С моста сорвалась крошка и раздробила воду — поморщившись ряби, Люмин проглотила неизбежную горечь от такого же неизбежного расставания. Однажды и ей придётся сказать «нужно идти».       В самом деле нужно. Она и сказала — сама для себя, — встала, но не ушла. В воде уже ничего не отражалось, но на сизую гладь смотреть хотелось до скончания веков.       Она обернулась опять, как будто ища, куда он мог уйти, словно не растворился в воздухе. Явно себе представила, как он точно так же в воде находит отражение только себя. Все, кто рядом стоял, постепенно тают: не забываются, но неизбежно уходят, потому что надо. Люмин оборачивалась на него, а обернулась, кажется, на всю бесконечную жизнь — и увидела, как тает из жизней других, и другие тают из её, и как будто бы ничего и не сделать, и не прервать, а если и попытаешься, прослывешь лишь непокорным к жизни болваном без всякой способности отдавать прошлое прошлому. Смириться, если больно?       Сяо уже ушёл, а она, наконец, поняла. Всё он мог чувствовать — всё, что только хотел. Просто перестал.       «Нужно идти».

***

      Дым скрыл мир дальше вытянутой ладони. Не веря себе, ни окружению, ни обстоятельствам, Сяо всë же согласился — всё к этому шло. Ладонь заскользила с плеча на спину, Люмин качнулась, между белыми тканями не осталось просветов. Дым разбежался, прогоняемый, отступил от лиц, сел ниже, на юбку, на тёмные колени, ладонь отнялась с груди, и Сяо двинулся навстречу, согласный на всё, чего бы ей ни захотелось. Обнял — легко, прижав к себе ещё легче, но стоило взаимно дотронуться до спин… — Так близко, — смутила шёпотом.       Напрягшись, он решил, что ей не нравится, и уже облегчил вес локтя, собираясь отнять руку, как она стиснула и собой вжалась так, словно хотела стать одним целым.       «Помолчи, — мысленно попросил. — Ничего не говори».       Она продолжила. Стремясь быть услышанными, слова прошли сопротивление. — Хватит жалости, — хрипло сдался он, понимая, как бессмысленно её стискивать от каждого тоскливого предположения о его судьбе. — Сначала пообещай мне кое-что. — Не могу, — буркнул, догадливый до её желания и уже смирившийся, что не выйдет избежать по убогому тоски, но и давления от неё — жестокого, наглого, к душе душного — не будет. — Пообещай, — прижав к себе, затребовала уставше и трепетно, — что не станешь считать себя слабаком. Внутри, там, где я держу, ты тлеешь, а себя убеждаешь не гореть. Даже один, даже для себя… Почему?.. — Мешает. Мне хватает и других мешающих вещей. — Это не вещь. Это то, из чего ты состоишь. — Я не хочу ни из чего состоять. — Так не выйдет, — взглянула Люмин вдаль, решаясь, что ему сказать. Обвинить в незрелости не хотелось, но слова подбирались именно такие. — Если не хочешь чувствовать, хоть что-нибудь взамен в себя положи. Сейчас ты пустой, но не пустышка. — Нет. — Ты всегда таким был? — Каким? — Обрывающим любые свои порывы.       Сяо отстранился. Его потухший взгляд показался ей бессмысленным. Руки с плеч убрались, пальцы поджались — зародилось понимание, что морозные доспехи не растопить только ладонями. — Сколько себя помню. — Тогда…       Продолжений не было — Люмин зашагала прочь, не оглядываясь.       Сяо смотрел, как она уходит, так и не сказав вслух, что ей нужно идти.       Постепенно он понял, что не смог распознать, как глубоко уходит в душу царапина, что осталась от этого короткого, нелепого прикосновения — не к телу, но к разуму. Спустя годы царапина так и осталась, но Люмин теперь погружала в неё пальцы без всякой боли.       Эмоции, которыми она наполнила жизнь, беречь хотелось, как самые драгоценные. Отречься, объявить, что никогда и не были нужны, как когда-то давно, речи даже не шло.       Так и остались с ним — а потом и другие, смысл которых она объясняла, собирая с земли надорванные в кожуре каштаны. Вздохнув, Люмин согласилась, что можно считать и по-другому. Верёвка, тянущая за собой упрямого барана, вновь провисла — и он зашагал за ней сам.       До конца доверять другим Сяо так и не научился — но овладеть собой с её помощью всё же сумел.       Если ты сам умеешь дробить свои чувства на составляющие и искать им предпосылки, почему бы и нет?       Возможно, в этом и есть твой персональный смысл жизни: грести кучу шелухи под ногами, выбирать из неё какие-нибудь крупные каштаны и складывать в корзинку. Потом, в себе копаясь, ты эту корзинку переберëшь, выкинешь из неё случайно попавший мусор, мешающий жить…       А если в твоей жизни кроме мусора ничего и нет?       Свой первый каштан ты положишь в карман. Потом, если повезёт, ещё один — ведь жалко складывать их в корзину, если там один мусор. Потом каштанов станет больше. Однажды, когда места уже не останется, они посыпятся из карманов, а ты задумаешься: может, не так уж и плох ты был? Тогда зачем ты нес эту корзину с собой?       Ты мог просто её вытряхнуть. Сразу, в начале пути — и каштаны сложить уже в неё.       А ты скажешь: «Я и не знал»… Возможно, слукавишь, потому что каштану в кармане самое место. Потому что карман для одного или парочки — для самых ценных, а ты и так без надежды, что в жизни тебе подвернëтся хорошее чаще, чем единожды, — а стоит положить в корзину, как ждёшь, что она наполнится именно каштанами. Не мусором и листьями.       Фатальность, реалистичная, жестокая объективность говорит иное: не стоит ждать от себя много. И от других. И надеяться, что в жизни попадётся только хорошее.       Коллекционирование хорошего, безусловно, приятно, но и хорошее, и плохое может быть одной фракции, и через одно и то же сито просыпется, просеянное, прямо в корзину — да и корзина может быть с дырками на дне. Что-то и вовсе потеряется и непременно забудется…       Вот и хранишь самое ценное поближе к себе, а мусор просто не трогаешь: сам насыпется — да и ладно. Это же мелочи жизни — быть абсолютно равнодушным к плохому. Жаль, что тогда хорошее будет некуда складывать.       За этим и лезешь в себя, копаться, что за мусор в твоей корзине, чтоб ты его вытряхнул и впредь складывал туда только круглые, чудесные каштанчики, но как будто это тоже по-своему не очень-то правильно.       Никогда не бывает достаточно хорошо. Если у всех в корзинах будут только каштаны — только достижения, успехи, хорошие эмоции — мы неизменно начнём придираться, у кого корзина больше и вместительнее. Мы и без того сравниваем, кто в жизни лучше других, а кто больше настрадался, вот только каждый свою корзину несёт. Смысл в другие смотреть? Нет его.       И не было бы смысла в корзинах вовсе, на самом-то деле, но мы всё равно как существа с рефлексами вынуждены запоминать свой опыт, иначе бы застряли в базовом примитиве существования, когда ради простейших потребностей раз за разом проживали бы путь их удовлетворения, с ошибками или без. Ничего бы не создали. Ни в чëм бы не преуспели. Но мы учимся. Мало того, мы та самая форма разума, которой досталась возможность не только обучения на ошибках, но и прогнозирования их в будущем. И думаем мы не на шаг наперёд, потому что рядовой дикий зверь тоже так умеет — у него есть варианты на случай, если добыча вырвется, хотя в моменте он прикладывает все усилия для успеха, не рассчитывая на неудачу. Мы думаем сильно дальше; у нас не просто варианты, у нас варианты из вариантов, а объем уже прожитых вариантов неплохо открывает прогнозы для будущих.       И, всё вместе сложив, неужели весь человеческий опыт сводится к тому, чтоб обманывать жизнь и просчитывать тропу, на которой больше всего каштанов? Как будто бы да.       Как будто бы смысл жизни все равно их собирать, и не важно, в каком состоянии твоя корзина. Может, вовсе без дна.       Какая разница, если карманы у тебя всё же есть — и что-то хорошее ты всё-таки способен унести.       А мериться количеством? Это странно.       Тысячи чужих каштанов будут казаться обыкновенными, если твой один, спрятанный в кармане, для тебя золотой.