Пастух грозовых туч

      Лезть неготовыми была плохая идея. Прежде чутьë предупреждало, а нынче напрямую слышало треск ткани за миг до касания земли. Шёпот трав, мнущихся под весом. Потом, с запозданием, вскрик. Как она успела вперёд него?.. Кривой кувырок кончается лицом в песке и хриплым кашлем.       Сяо искусственно замедляет пульс. Через приказ себе, через попытку владеть телом больше, чем оно владеет им. Ей, должно быть, больно. Шея вертится сама. Шевелится? Ладно, стало быть, не так уж сильно.       Пропущенный тычок в грудь выкидывает его следом — он рисует в воздухе дугу и спиной валится на землю. Где-то внутри дробятся кости, и оболочка начинает сыпаться. Чёрный пепел раздувается, как короткий шлейф. — Давай свалим, — ломано поднимается Люмин, заламывая ободранный локоть, — в Бездну их.       Сяо слегка зол, что силы приложить пришлось, а результат не вышел, но слушается. Прикрывает ей спину, пока она, прихрамывая, торопится за камни. — Нормально? — Коленку разбила, только и всего.       Он хмуро косит вниз, не соглашаясь. — Что? — злится она. — Подорожник приложишь? — Лучше, — спокойно отвечает он, и её лицо чуть мягчает. — Сначала уйдём.       Короткий секундный путь тьмы, и рядом уже никого нет. — Дай гляну.       Люмин, выровняв дыхание, чуть поднимает юбку и отстранённо думает, что на коленях, придерживая ткань и почти обнимая бедро, он выглядит забавно. И нереалистично. Скажи кому — не поверят. — Ну? И где мой подорожник? — издевается она. — Подуй, что ли. Или поцелуй.       Ему не нравится, как звучит. Слишком ехидно там, где не стоило бы. Могла получить удар и сильнее, но как будто мозгов не хватает признать, что и так серьёзно.       Боль, однако, медленно сходит на нет. Для неё ничего не происходит. Ни касаний, ни простых движений. Какие-то колебания воздуха, и всё. — Ты, что, волшебник? — изумляется Люмин. — Научи, а?       Он качает головой, проигнорировав, что только что заметил незримое присутствие Падших. Вернее, разрешил его. Они словно слизнули с неё боль, и он им позавидовал. Его собственное касание к ауре меняет её цвет. Они же дотрагиваются там, где не боятся о Люмин обжечься. Странно, но ей никакого вреда от их длинных языков. Как будто в самом деле они поглотили только боль и больше ничего не коснулись. Так, конечно, только кажется — их призрачные языки оставляют свои следы, но вреда от них немного — только намëк на чужое присутствие. — Нет? Не скажешь? — хлопает она ресницами. — Вот жадина. Я бы научила. — У тебя нет нужных… инструментов, — уклончиво отвечает он, прикрыв веки. — Глаз нет? — ехидствует она. — Так ты просто попялился и всё.       Сяо надоело отвечать, даже если хотелось спросить, больно ли ещё. Он просто понял, что вообще надоело, и с раздражением прикрыл лицо. Поток её шутливых издевательств временами было сложно терпеть. Хотелось попросить заткнуться — но не молчать до конца, а просто где-то откинуть слова там, где не были нужны. Наверное, он ожидал благодарности, но раз за разом напарывался на капкан её смеха и оставался будто бы заложником положения. Терпи, ведь ничего плохого к себе не слышишь. Терпи, ведь она не имеет в виду ничего дурного. Терпи, просто терпи. Не злись, потому что злость бессмысленна. Не будь строптив, потому что упрямство — черта морально слишком юных, и не всегда тебе во благо… От иронии хочется смеяться.       Да что вы? Силён тот баран, чей лоб твёрже.       Он фыркнул себе под нос. — Уж прости, но что такое «больно» я знаю лучше. — Ну началось, — закатила она глаза, — хватит. — Это тебе хватит. Слишком острая на язык. — «Спасибо» ждёшь? — догадалась она и немного оторопела. — Прости. Спасибо…       Он медленно поднял бровь и уголок рта. Прикинул, сможет ли ещё задеть, но потом, отмахнувшись сам от себя, чуть присел, обхватил её над коленями и закинул на плечо. — Ты что делаешь? — возмутилась она, локтями упëршись в спину. Она слегка оскорбилась — самую малость. Хотелось немного независимости, но в таком положении её было не достичь. — Ты хромаешь, — заметил он, пряча усмешку. — Ничего не хромаю. Уже лучше. — Лучше? — переспросил он с нажимом — так, для уточнения. Для собственного удовлетворения. — Лучше, — призналась она, как и частично признала поражение — благодарности он в самом деле заслуживал. — Дай спросить? — М-м? — Куда несёшь? — Отдыхать. — Ещё успеем. Надо закончить… — Ага, — шмыгнул он носом, — не надо. Глаз на сундук положила? Жадина. — Ну жадина, и что? — нахмурилась Люмин, в самом деле жалея, что до сундука не добрались, запоздало сообразив, что он только что её передразнил. — Ничего. Потом скажу, что в нём было. — Не смей, я сама!       Она забрыкалась, он усмехнулся, с улыбкой обнял её колени и мягко погладил по юбке. — Сама так сама. Не рыпайся, а? — Поставь! Я ходить умею.       Кажется, она попробовала извернуться и дотянуться до шеи, потом сунула ладонью в глаза, в ухо… — Не царапайся, — плечо под животом рывком забросило её дальше. Люмин пискнула, дёрнула за шею снова, а потом резко вцепилась в юбку, чувствуя, как её умышленно задирают и под ней трогают.       Хитрость сработала. Сяо ухмыльнулся, наслаждаясь тем, как она перестала его колошматить и теперь, возмущённо краснея, натягивает обратно всё, что он ехидно решил подëргать, и спокойно отнёс до ближайшего ключа. Ледяные брызги попали ей на плечи. Кожу затопило прохладой. Мелкая водяная пыль набилась в воздух, насыщая тень свежестью. Здесь захотелось остаться. — Дурочка, — шепнул Сяо ей в макушку, отцепив руки от юбки и мягко опустив на каменный бортик естественного фонтана, — покажи коленку. — Так странно… Не больно, но кровь идёт, — удивилась она. — Чулок снимешь? Засохнет — потом не отлипнет без боли. — Давай, — неопределённо махнула она головой, в трансе наблюдая, как он аккуратно снимает ботинок, затем касается бедра и медленно скатывает чулок вниз. Впрочем, его можно выбросить — на колене он всё равно разодран без возможности зашить и заштопать.       Поняв, что гипнотизирует маленькую мокрую розовую горку ткани — всё, что от чулка осталось —Люмин перевела взгляд на чужую грудь и закусила губу. Так и есть — вся в пятнах. — Давай смою?       Сяо глянул на неё с недоумением, сначала даже не сообразив, что она предлагает, потом посмотрел на свою одежду, осëкся, едва начав говорить — полный воспоминаний и странных, чужих даже самому себе желаний. — Зачем? — Как «зачем»? Кровь же…       Он хрипло кашлянул, сообразив, вернее, вспомнив, что такие пятна — не украшение и не… Не напоминание.       Он хотел что-то сказать, вроде как «само исчезнет» или что-то в этом роде — сослаться на то, как мир тени сам сотрёт все отличия — будь то раны или пятна, свои или чужие, но послушно поддался её пальцам, осторожно, но уверенно раздевающим в ей одной известном порядке. Потом пришёл в себя, с каким-то тайным стыдом комкающим такую же розовую, как чулок, тунику, и не желающим опускать её под воду. — В чëм дело?       Он её не слышал почти — потерялся среди самых мрачных воспоминаний. Там было много воды, на шею лило кровью того же розового цвета, а грудь еле держали руки. Тогда её красивые бессильные пальцы соскальзывали с ткани — их приходилось закидывать выше, чтоб держали хоть что-то. Он чувствовал спиной, как Люмин слабеет — жар не давал ей остыть. Проклятый жар держал её в благословенном сознании, но заставлял истекать кровью. В нос тянуло запахом тины и реки, вокруг выл потусторонний шёпот. Падшие, наконец, дождались её бессилия, а Сяо был слишком занят, чтобы их прогнать. Они перекрикивались, звенели кандалами, били своё стекло, жались ближе, желая лизнуть ей шею — он понял, что никогда не забудет, как выглядит одержимость чужой болью. Это ведь бывало и раньше, с другими, но не оставляло за собой настолько больших сожалений — предупреждал ведь, что разумно держаться подальше, а тут вдруг… она. И у неё нет сил дальше отойти, как если б послушалась — у неё их вовсе нет, а нужно нести её на себе от себя самого и проклинать за бессилие вновь себя же.       Стало мерзко и в голове глухо — ещё и укорить её позволил, что не звала. Но бросить её истечь кровью, лишь бы не кормила собой голоса? Нет, ни за что. Может, был бы он строже к другим, а не к себе — сумел бы, но не с ней. Не с любимой женщиной. Не с Люмин. — Может, сядешь? — она погладила бок прохладной щекотящей рукой, и Сяо отвлёкся на реальный мир. — Звучит странно, — глухо признался он, присев, но не рядом, а перед ней, — но я бы не хотел смывать твою кровь.       Её ресницы поднялись в удивлении, потом опустились с зарождающимся пониманием. — Как напоминание, что тебе… ну… было больно. И что… Я в этом участвовал? Не знаю, как сказать. Но не думай, не в негативном смысле. Вернее, не только в негативном. — Не пересчитать, сколько раз ты меня спас, — Люмин улыбнулась, широко и лучисто, считая нужным дать осознание, что для неё это не окрашено мраком — ни кровью, ни страданиями, только желанием помочь и мотивом любви. Конечно же, обещанием защитника и всеми другими его качествами сознания, в котором всегда побеждает общественный долг. — Я не про спасение, — покачал он головой, набрав в горсть воду и осторожно промывая ей рану. — Знаешь, это как будто… разделить с тобой момент боли. Как будто я был там, когда… Ну… Я же мог оградиться от этого, или думать как о… В общем, мало приятного помнить, как ты слабела, как не могла держаться, как жалась ближе. Эти всё нашëптывали, что ты умираешь. И ближе тянешься, потому что больше ничего не можешь, но хочешь. Предлагали… разное. Взять. Спасти. Утопить. Утопиться с тобой. Но это не то. Там было ещё что-то. Я не могу объяснить.       Он осёкся и замолчал. Люмин поняла, что он потерял суть, и не стала давить. — Наверное, я понимаю, или пытаюсь понять. Это, вроде как, сопричастие чужим страданиям. Нужда тоже их коснуться — пусть это не поможет уменьшить боль, но хотя бы приблизит морально к чужому состоянию… Раз уж бессилен, то хотя бы тоже страдаешь, за компанию, как-то так. — Возможно. Но они… Я не думал, что они тоже так могут. Кто-то из них сказал, что ты таешь, как снег. Что если я сейчас тебя не коснусь, то никогда не узнаю, что такое «снег», потому что… вокруг и так вода, понимаешь? Что нужно прямо сейчас к тебе притронуться, пока ты ещё жива. Пока ты со мной. Задержать, заморозить тебя на подольше. Поберечь. Вобрать в себя побольше твоих качеств, состояний, эмоций — потому что ты кратковременна. Потому что ты просто таешь, как снег. И вот… они никогда не просили о таком. Представь, они тоже тебя любят. Они хотят не только чужих страданий — они хотят разделить твои. — И кровь тебе как напоминание?       Он кивнул. — Вообще-то помнить её… страшно. Я аж… Ну… — Оторопел, я вижу, — улыбнулась она. — Неприятные воспоминания — они такие. — Поэтому я бы хотел помнить твою кровь не только как напоминание, что где-то не справился. — Невероятно, — хихикнула она. — Только ты можешь в насилии находить пользу. — Когда ты так говоришь, звучит ужасно, — поморщился он. — Я просто хочу помнить момент, когда тебя полюбили и они. И, знаешь, кровь любимой — это не кровь кого угодно. — Ладно, я поняла, — кивнула она задумчиво, — что там? — Сочится немного от движения, — глянул он на разбитую коленку, — скоро пройдёт. Не болит? — Вообще не болит. Как ты это сделал? — Падшие лизнули, — Сяо нехотя признался и пожурил себя — не хотел ведь говорить. — Серьёзно? — Ну да, а что? Иногда они полезные. Очень редко, но всё же.       Она хихикнула, почему-то представив, как он сам облизывает коленку, если разобьёт, и он догадался по её лицу. — Можно, я?..       Люмин кивнула, не дослушав, и густо зарделась. Язык широко слизнул набегающую каплю. Губы чуть раскрылись, подули — ласково остужая, язык вернулся мокрым и лёгким, слегка защипало от касания, и новую кровь губы практически отжали из уже розоватой подсыхающей раны. Спиной захотелось на что-то опереться, поясницей заëрзать… Коленка её чуть не выдала — мелко затрясло, но она решила, что Сяо спишет это на боль, и постаралась сохранить лицо. Ледяная вода сзади была так далеко. Влажный холодный камень в бедро втирался шершавым и каким-то слишком ощутимым. Неприятным. Не остужающим. — Ты раньше пил кровь? — нервно спросила она, сведя ноги и пряча красноту лица. — Моя не такая. Я её уже не чувствую. — Не переборщи, живот заболит. — Что? — Людей тошнит, если много выпьешь.       Он усмехнулся, испытав вдруг отчаянное желание показать, что не имеет с людьми ничего общего — ну или почти не имеет. Перебросил правую руку через бëдра, поближе к её руке, напряг, дав её пальцам привычное касание к рисунку на коже. Ладонь поднялась по плечу, зарылась в волосы, чуть толкнула на себя. Спрятал от неё улыбку — не показалось. Напряг слух — услышал, как её язык мнут зубы, и осознал, что у неё, вообще-то, всегда был легальный способ попить кровь — и она им много раз пользовалась. Поднялся, притянул за шею ближе, с наслаждением ощутил, как её руки поднимаются от поясницы к лопаткам, как кожу разогревает и покалывает от предвкушения. — Кусай, — дразнит усмешкой, — если хочешь.       Рот налило слюной. Соль своей крови Сяо даже не заметил, поглощённый её поглощением — как её тихий, еле уловимый стон смешивает её желание с его желанием. Люмин кусала за губы, не за язык, словно оставляя ему чувствительность — с трудом напившись её, он отстранился, легко заломив ей бёдра, догадавшись, чего она хочет. — А говоришь, я зверëныш.       Люмин не ответила, сожженная упрëком, но довольная его интуицией. Впрочем, всё было очевидно. Она зарделась снова, понимая, что Сяо игнорировал липкий звук её сжатого ногами белья — она слышала его сама, что уж говорить о нём. Он подтянул её ближе, сбросил перчатки, надавил, раскрыв ладонью — тёплая кожа его щеки на бедре сделала ей почти так же хорошо, как язык. Осознание, что они смешали друг в друге, кажется, всё, что могли, вытравило из неё последнюю попытку выглядеть приличной. Колени на шею — он задышал чаще и глубже, наслаждаясь тем, как её мокрая голая нога в мелких каплях липнет мурашками и холодит спину. Пальцы зарылись, затрепали, загладили волосы, сбросили с щёк, закачали серьгу. Крупный бирюзовый камешек ударил по скату бедра, задел кость под молочной кожей — Сяо, отвлëкшись, поцеловал сетку голубых вен: как гроза наоборот, синее на белом.       Почувствовал чуть больше, чем слепое желание угодить. Оно не уместилось на кончике языка. Языка всегда было мало, чтоб что-то доказать — и не только языка. Тела в целом мало, его желания ничтожны. Тяга к поглощению физическому разбивается о невидимую стену тяги отделить от себя по-духовному. Одна перед другой по очереди раболепно преклоняют колени. Прячется ли тут удовольствие? Конечно, он не коснулся бы её, если б не хотел. Он не согласился бы, что таким способом тоже можно познать мир. Впрочем, это ощущалось довольно нелепым — видеть, как дух, как идейное воплощение давит на шею ногой, таскает за волосы, лишь бы ощутить больше — и ни единой высокой мысли в её светлой голове нет. Она может уронить книгу на грудь, когда устанет ей прикрываться, закрыться подушкой, выронить из пальцев все, несомненно, важные дела — да даже то, что любит всей душой, разменяет на секс, если отнесутся к нему не как к рутине, не как к долгу, не требованию или прихоти. Если вознесут настолько, что голову придётся заглушить, не думать, как сделать мир чище и лучше, не судить себя и других: сместить центр вселенной с событий на себя.       Жажда удовольствия эгоистична. Эгоистична ли она, если способна проявиться только с тем, кто может её почтить?       Сяо кажется странным думать в такие моменты, но от мыслей не скрыться. Все чувства, мироощущения, настраиваются на неё, ведущий инструмент её души катится куда-то вниз, в темень. В ней сгущается напряжение, а воздух вокруг слегка трещит, как будто молнии в её теле — настоящие. Лаская её, он не перестаёт думать, что прикасается к цепи, кем-то с неба брошенной на землю. Странная, тяжёлая дорога до облаков, пройти которую под силу лишь избранным. Может только избранному и достаётся удар молнии?       Какой бред.       Он жадно дышит тем, как пахнет молния — влага на лице, разряд её, всё же, физического тела, коротят собственное. Мелкая дрожь. Глаз очарованно наблюдает, как вены в самом деле подрагивают — там, где держит их палец, на изломе бедра. Вместо «укуси» он слышит в голове «поцелуй», и, возвращаясь к запаху и вкусу соли с языка, вспоминает, как вообще пришёл к жажде сменить кровь как воплощение неосознанного разрушения, на осознанное — желаемое, уткнувшись лицом в живот.       Люмин жарко — она катается спиной по камню, сбивая сбегающий по лопаткам пот. Чуть позже её накроет осознанием, что Сяо опять наблюдал за ней, как за явлением, а не телом — и мыслями был там, зачем же ей это нужно. А пока он смотрит на неё, снова целует колено, снова смывает с него розовые разводы и мягко прикладывает к бёдрам ледяные пальцы. Её дыхание выравнивается, мысли проясняются — рисуют идею, что взамен тоже следует что-то подарить.       Он упрëтся, конечно: «Не надо», — и всё тут, но перечить всё равно не будет. Раз ей надо и это, то можно и не противиться. Раскат всё равно не успевает за молнией, но бурей они правят вместе.