Грех

Теперь отбой,

и невдомек,

зачем так много черного на белом?

Гортань исходит грифелем и мелом,

и в ней — комок…

И. Бродский, Разговор с небожителем

Очередное непрошенное утро обернулось очередным приступом тошноты. Головная боль, кажется, вообще никогда не прекращалась — въелась в мозг, осталась фоновым шумом. Вчерашние порезы напоминали о себе болезненным зудом. По плечу растянулась какая-то нервная сыпь. Меня не покидало чувство того, что моё тело гнило, разлагалось изнутри. Не покидало чувство беспомощности от заточения в оболочке, состоящей из тухнущего мяса и хрупких костей. Мне было мерзко в нём находиться. Хотелось уничтожить его. Себя. Я поднялась с кровати и направилась к выходу из комнаты, но споткнулась о напоминанием лежащую кучу собственных вещей, которые обещала себе убрать ещё позавчера. Раз уж даже я сама не могла сдержать данные себе обещания, глупо ждать чего-то от других, да? Конечно, можно было поручить беспорядок домработнице, которая как раз убиралась в воскресенье. Однако перед уходом к психотерапевту я специально попросила её не делать этого. Во-первых, потому что позволять посторонним копаться в вещах не хотелось (мне хватило). Во-вторых, потому что непонятно, как она разберёт и разложит вещи, не зная, где они должны лежать. После неё в любом случае пришлось бы всё перекладывать заново. В-третьих, потому что за устранение последствий домашних скандалов ей явно не доплачивали. И теперь куча валялась здесь уже который день. Вернувшись из ванной, я сменила бинт на левой руке. Раны заживать не спешили. И если сейчас это меня не сильно волновало, то на следующей неделе моё освобождение по физкультуре, на которой нужно появляться в футболке, заканчивалось. Надеяться на лояльность одноклассников — всё равно что надеяться на победу в лотерее. Ждут только разочарование и зря потраченные деньги. Хотя, если бы я правда могла платить одноклассникам за молчание, то всё равно не стала бы. Несмотря ни на что, сейчас мне было хорошо, очень-очень хорошо. Злорадно, агрессивно хорошо. Даже мысли о гимназии и предстоящей физкультуре не сильно тяготили, отодвинутые на второй план. Изначально я планировала заслужить расположение мамы к концу недели. Вышло всё наоборот, но, как ни странно, такой расклад тоже подходил. Сегодня можно и рискнуть. Я довольно открыла шкаф, не удостоив вниманием ряд чистеньких тесных блузочек, выудила оттуда однотонную чёрную водолазку и однотонные чёрные штаны. На самом деле на нарушение даже не тянуло, но в ситуации, когда получаешь замечания за растрату кислорода на дыхание, начинаешь смотреть на вещи немного иначе. В предвкушении я спустилась вниз даже раньше обычного. Вскоре появилась мама. Она споткнулась об меня взглядом, но ничего не сказала и тут же отвернулась, полностью проигнорировав моё присутствие. Наверняка Павел Петрович уже доложил ей о нашем с ним разговоре, но после субботы я перестала для неё существовать, поэтому даже накричать на меня теперь нельзя. Как жаль. Сложно сказать, нравилось мне такое поведение матери или нет. Плюс в том, что на тебя не обращают внимание. Минус в том, что на тебя не обращают внимание. Награда это или наказание определяли только обстоятельства. Конечно, после тотального контроля лучшее, что я могла бы сделать — насладиться глотком свободы и безнаказанности. Но долго ли придётся им именно наслаждаться, а не захлёбываться? Поведение мамы всегда непредсказуемо. Я знала, что она хочет моих извинений. Чтобы я в слезах пала перед ней на колени и молила о прощении, пока она упивается раскаянием на моём лице. Таким же праведным и смиренным, как мироточение. Тогда бы она могла снова с презрением меня отвергнуть, сполна насладившись моей ничтожностью, моим бессилием. Когда сестра присоединилась к нам и села за стол, мама подчёркнуто-любезно произнесла: — Доброе утро, Ангелина. Она никогда так не делала. — Доброе, — Ангелина с непониманием и с «ну что опять ты успела натворить» покосилась на меня. Я лишь отвела глаза, уткнувшись в свою порцию еды. На завтрак яичница. Я воткнула в торчащий желток вилку, отчего он начал быстро вытекать, пачкая белизну тарелки. — Как дела в гимназии? Как соревнования? — поинтересовалась мама по-светски. — Хорошо, — Ангелина сделала шумный глоток воды. — Соревнования в субботу. — Ты хорошо к ним готовишься? Кажется, теперь пришла очередь Ангелины страдать от придирок. — Ага, — пробубнила она. — Что ж, будем надеяться, что не опозоришь нас, — произнесла мама шутливо. В каждой шутке есть доля «если опозоришь всю семью, окажешься на улице». — Ага, — совсем поникла Ангелина. Наверное, мама даже не замечала этого. Мне не слишком нравилось такое течение разговора, так что я решила попытать удачу, как раз вспомнив кое о чём. Я ничего не сказала ей ни в воскресение, ни в понедельник, надеясь, что она сама проявит инициативу. Видимо, надежды тщетны. — Кстати, мам, — говорить было противно, — ты ведь ещё не давала мне денег на обеды и такси за эту неделю? За столом тут же воцарилась тишина. Когда она затянулась настолько, что напоминала петлю на шее, мама небрежно бросила: — Ангелина, давно хотела спросить: мне кажется или ты набрала вес? Сестра тут же перестала есть и, едва ли не выронив из рук вилку, настороженно уставилась на неё. А я что? А, ну да, я же пустое место, забыла. Никаких потребностей у меня нет — меня не существует. Наверное, стоит радоваться тому, что моя порция завтрака сегодня утром вообще оказалась на столе. Повезло, что у меня остались сэкономленные на такси деньги с прошлой недели. Иначе бы пришлось просить помощи у Ангелины. Сама мысль об этом уже казалась неправильной. — Ты же знаешь, что подобное не очень хорошо сказывается, — невозмутимо продолжала мама. — Хотя бы на этой неделе лучше обойтись без ужина. Не знаю, чего она так печётся о соревнованиях. Обычное школьное мероприятие для «сплочения». Сомневаюсь, что ей известно это слово, но всё же… У мамы, наверное, какое-то особое зрение — видит возможности для конкуренции там, где их нет. Уровень даже не городской, участвовать Ангелина будет с другими одноклассниками. Да и приз, обычная грамотка, в случае победы достанется именно классу, а не ей. Может, таким образом она хотела задеть меня — «посмотри, твоя сестра чем-то занята, в отличие от тебя». Может, хотела задеть Ангелину — раз уж меня не могла. Может, нас обеих сразу. Может, ей было скучно. А может, она просто злилась. Я не знала. Копаться в её голове не хотелось, да и было бесполезно. Всё равно в итоге выходило иначе, выходило боком. Ангелина только согласно промычала в ответ, совсем отодвинув от себя тарелку с едой. После таких наставлений она точно решит обойтись без ужина, а ещё без завтрака и обеда. Мама сменила тему, начав рассказывать о каких-то моментах на работе, но Ангелина уже была не способна активно поддерживать разговор. Меня же мама вообще не касалась ни словом, ни взглядом. На улице сегодня потеплело. Ну, насколько я могла судить по недолгому пути от выхода из дома до машины. Солнце после дождя припекало, но тёплый ветер успокаивал, усиливая появившееся чувство освобождения. Меньше всего сейчас хотелось ехать в гимназию. Понедельник уже был за плечами. Стоит порадоваться, наверное? Нужно протянуть до октября — а там и каникулы. Ставим маленькие цели для большого будущего, как сказал бы какой-нибудь мотивационный гуру. А если не получается, всегда можно себя убить. Мысль об этом всегда приятно успокаивала, словно у меня действительно появлялся выбор. Единственное, на что я могла повлиять в своей жизни, — это смерть. Довольно тупо, если вдуматься, но мне пока хватало. За это время я уже успела привыкнуть к коротким молчаливым поездкам с сестрой, но сегодня снова расстроенная и оттого раздражённая Ангелина решила немного изменить привычный распорядок. — Садись давай, чего встала? — процедила она сразу, как подошла ко мне, и открыла дверь машины. — Опоздаем. Я лишь хмыкнула, тоже проскальзывая внутрь. Серьёзно, будто бы я собиралась стоять там и после её прихода. Я оставалась на улице лишь пока ждала сестру — свежий осенний ветер немного приятнее, чем душный салон автомобиля. — Время ещё есть, — спокойно ответила я, пристегнувшись. — Всё равно первым физра. — Прошу прощения за шокирующую информацию, но не у всех здесь присутствующих есть освобождение, — произнесла Ангелина медленно, с расстановкой. С расстановкой приговорённых на расстрел у стены. — И не всем можно тупо на неё забить. Но я тоже умела стрелять. И очень хорошо зачитывала приговор — можно слушать как сказку на ночь. Колобка съели, теремок развалился, осуждённых казнили. — А с каких пор ты не забиваешь на учёбу? — с улыбкой спросила я. — Мама перестала со мной разговаривать, и ты теперь образец для подражания? Зря Богдану сказали брать пример с меня. Чему я могу научить? Ангелина справится лучше — боится опаздывать, стремится к пятёркам и сделает всё ради чужой похвалы. — Тяжело оказываться на втором месте? Неужели всеми обожаемая Региночка не так идеальна? Вопросы, вопросы, вопросы. И ни одного ответа. — Ну, у меня-то такое впервые. Может, расскажешь какого это? Поможешь адаптироваться. — Спроси лучше у мамы. Она тебе доходчиво объяснит. Про твоё место и не только. — Я бы спросила, но с тобой она общается намного охотнее. Что она там говорила? Что-то про эстафету, не напомнишь? — Да из-за тебя мама цепляется ко мне в десять раз больше! — не выдержала Ангелина. — Ты косячишь, а достаётся… — Девочки, девочки, — внезапно вмешался водитель, заставив нас обеих притихнуть. — Ну разве можно так ссориться? Вы же сёстры. Мы с Ангелиной только отвернулись друг от друга, оставив реплику без ответа. Сёстры. Ну да, точно. И как это должно работать? Радужная магия наличия сестры сотрёт все конфликты ещё в зачатке? По-моему, получается наоборот: создаёт конфликты на пустом месте. Остаток дороги, всего пара минут, прошёл в тишине и молчаливом осуждении водителя. Сегодня Ангелина вылетела из машины даже ещё быстрее, чем обычно. Мне кажется, с эстафетой проблем возникнуть не должно. При такой-то подготовке. Полины на физкультуре снова не оказалось. Это уже вошло в привычку. Как только урок окончился, я направилась к следующему кабинету, оказавшись внутри первой. Но только я успела сесть за парту, как моё одиночество разбавил некий неопознанный субъект, подошедший ко мне. — Приве-е-ет, — поздоровалась со мной, видимо, моя одноклассница. Я уже понемногу начала запоминать тех, с кем довелось учиться весь этот год, но её вроде бы не видела ни разу. — Привет? — произнесла я в ожидании продолжения. Ей-то что от меня нужно. — Это ты к нам перевелась? — спросила она добродушно. — Регина, да? — Ну да, — ответила я, до сих пор не понимая, зачем ей этот диалог. — Здорово, а я Настя. — М-м-м, — глубокомысленно протянула я. А что ещё говорить в таких случаях — приятно познакомиться? Так вообще делают в реальной жизни? — Ты, кстати, на моём месте сидишь. А. Ага. Понятно. Не хватало, чтобы меня ещё выгнали. Только я свыклась со своим положением, как его обязательно нужно ухудшить. — Мне что, пересесть? — спросила я, выгнув бровь. Давайте из-за места поссоримся. Мы что, пятиклашки? Не знаю почему, но в таких ситуациях я сразу же начинала злиться. В последнее время любая мелочь выводила меня из себя. Конечно, я бы не стала сейчас упражняться в бросках парт в приступе гнева. Ситуация не настолько накалилась. Но эта Настя ещё ничего не сделала, а я уже готова кинуться на неё с вилами. Этого я тоже делать не собиралась, но интенсивность злости немного напрягала. — О, давай! — обрадовалась Настя. А вот теперь собралась. Где ближайший магазин хозтоваров? Мне самые острые и крепкие вилы, пожалуйста. К счастью для Насти, в кабинет вошла по обыкновению запыхавшаяся Полина. На физре она даже близко так не уставала, как при опоздании на урок. Сейчас, правда, перемена только началась. — Привет… девочки, — выдохнула она, подойдя к нам и свалив рюкзак на парту. — О, привет, Полинка, — ещё больше воодушевилась Настя. Я лишь кивнула, решив понаблюдать за ситуацией. Проще вручить свою судьбу Полине. Посмотрим, кого из нас она выберет. Учитывая, что мы знакомы не так давно… — А что это вы тут? — спросила Полина, переводя взгляд с Насти на меня. — Да у нас тут технические неполадки. Я попросила Регину пересесть, — она посмотрела на меня и зачем-то добавила. — Извини, кстати. — Стоп-стоп, — Полина замахала руками. — Зачем? Класс постепенно начал заполняться не слишком заинтересованными в нашей беседе одноклассниками. А мне вот наоборот показалось, что это самая любопытная ситуация за последнее время. — Так мы же всегда вместе сидим, — непонимающе нахмурилась Настя. Я опёрлась щекой на ладонь, наслаждаясь зрелищем. — Ну да-а, но… Регина вот новенькая. Недавно к нам перевелась. Ей нужно освоиться, да? — спросила Полина, красноречиво ткнув меня в плечо. То есть всем реально насрать, что я училась тут восемь лет до этого? — Очень нужно, — честно закивала я. — А я ей помогаю, — продолжала Полина. — Она же староста, — добавила я, поднимая глаза и указательный палец к потолку. — Я же староста, — согласилась Полина и тут же хлопнула меня по руке. — Ох уж это бремя старосты! — я с трагизмом покачала головой. Пусть не думает, что меня так просто унять. — Тяжёлое, — коротко подтвердила Полина и, присев за парту, пихнула меня локтем в бок. Не жизнь, а сплошное насилие. Затем она обратилась уже к Насте: — Так что мы вместе посидим, хорошо? Не обидишься? — Да какие обиды, девочки? Сидите-сидите. Раз такое дело, — она дружелюбно улыбнулась, — другое место поищу. Я честно не поняла — поверила Настя в наше с Полиной шоу или просто сделала вид. Её речь немного сбивала с толку. Так или иначе она нас покинула, а моё незаконное место осталось при мне. — Это что сейчас было? — со смешком спросила я у Полины, когда Настя отошла на достаточное расстояние. — Когда-нибудь… — Полина сделала драматичную паузу, — ты меня поймёшь. Не сейчас, но когда-нибудь точно… Я буду ждать… — Ла-а-адно, — протянула я скептически. — А почему староста вообще ты, кстати? Почему-то я задалась этим вопросом только сейчас. Но, как ни посмотри, делать Полину старостой всё равно что вместо бензина залить в машину какао и ожидать, что она поедет. Полина хоть и старательная, но абсолютно беспечная — выглядела не по правилам, вечно опаздывала, всё забывала. Она не вписывалась в навязанную форму, переламывалась углами, многогранниками, по-неосторожности выходя за пределы дозволенного. — Ну, это недолгая и неинтересная история… Полина решила поведать мне свою недолгую и неинтересную историю о том, что её жестоко сделали старостой, потому что никто другой не захотел, хотя она тоже не хотела. Стандартная ситуация. Ничего другого ожидать и не следовало. Прозвеневший звонок прервал Полину на середине рассказа, поэтому продолжила она уже украдкой, то и дело опасливо поглядывая на учительницу по обществознанию. Я не видела, чтобы Полина боялась кого-то сильнее. — Ты, кстати, зря не пишешь всё, что она диктует, — сообщила мне Полина уже на следующей перемене. — Почему? — Маргарита Викторовна потом тетради собирает и проверяет, всё ли записано. — А ты не могла пораньше мне об этом сказать? — я нервно покрутила попавшийся под руку карандаш. — Ну, я надеялась, что ты исправишься, — беззаботно отозвалась Полина. — Видимо, придётся заново переписывать тетрадь. А я как раз думала, чем таким бесполезным сегодня заняться, — я вторила легкомысленной интонации Полины, мысленно убивая себя всеми возможными способами. О невозможных пофантазирую позже, когда буду переписывать. — Хочешь, мои конспекты возьми? — радушно предложила Полина. — Да не надо, из учебника спишу. Всё равно она по нему читает. — Приветик, дамы. Чем занимаетесь? — внезапно вклинился в наш разговор Богдан, присаживаясь за пустующую парту спереди. Внезапно не только потому что как всегда бесшумно и незаметно, но и потому что сегодня в гимназии его ещё не было. Как и вчера. Как и в конце прошлой недели. Директриса оказалась права, и его безупречная посещаемость вскоре оборвалась, превратившись в безупречное прогуливание. Была ли тому виной обыкновенная лень ходить на уроки или что-то ещё, я не знала. — Нет, только тебя здесь не хватало, — решительно заявила Полина. Сегодня она поражала разнообразием реакций. Утром хитро обвела вокруг пальца Настю, на уроке обществознания каменела от ужаса и рассыпалась в пыль от одного только взгляда Маргариты Викторовны, сейчас же демонстрировала небывалую категоричность. Чем же Богдан смог насолить обычно отходчивой и миролюбивой Полине? Как ни странно, в голову приходило бесстыдное множество вариантов. — Ого, какой грубый приём. Меня долго не было, я думал все по мне соскучились, — Богдан склонил голову на бок. Нет, совсем не странно. Он мог достать любого. Достать до смерти, а потом достать из-под земли и снова достать. Такая уж у него особенность, девиз по жизни, надпись на визитке — лаконичное «достану». А дальше уже думайте сами — угроза это, обещание или предложение. Я говорила-то с ним всего ничего, зато какое впечатление осталось. Неизгладимое, одни горы и ухабы, ни один утюг не справится. Представьте, что будет с человеком, который проучится с ним целый год. А Полине и представлять не надо. — Скучаем только по твоему отсутствию, — бодро отметила Полина, а затем обратилась ко мне: — И чего все сегодня к нашей парте приклеились? — Такая красивая парта — грех не приклеиться, — сказал Богдан, посмотрев на меня со странной улыбкой. Внутри меня всё похолодело. — У нас полный класс одинаковых парт, если ты не заметил, — сообщила Полина, сама не замечая того, что произошло сейчас. — Нет-нет, такие отличные пятна, — он ловко придвинулся к нашей парте и ткнул указательным пальцем в синие разводы от чернил, а затем в опасной близости от моей руки медленно провёл им до нарисованного кем-то сердечка и бессвязных нецензурных слов, написанных в столбик. — И мудрые изречения только здесь. — Так, ты меня тут не заговаривай, — строго произнесла Полина и замахала рукой. — Ну-ка кыш отсюда. Давай-давай, брысь. — А это уже обидно. Давай, назови-ка мне пять объективных причин, по которым я должен уйти, — довольно облокотился о нашу парту Богдан. — Слушаю. Мне снова досталось по-прежнему незаконное местечко в первом ряду, откуда я только наблюдала за развернувшимся представлением. В этот раз говорить мне точно было необязательно, да никто и не требовал. Я бы подумала, что про меня вообще все забыли, если бы не адресованные мне изучающие взгляды Богдана и ищущие поддержки взгляды Полины. И прости, Полина, но я понятия не имела, что тут у вас сейчас происходит, поэтому просто подожду окончания спектакля. — Ты всех достал, — не стала таить Полина. — С козырей ходишь? Тогда назови мне пять объективных причин, по которым я всех достал, — невозмутимо продолжал Богдан. Это вообще возможно? Его возмутить. Его присутствие немного напрягало, потому что разгадать его мотивы оказывалось невозможно. Тяжело признаться, но эта неопределённость меня настораживала. Ещё тяжелее признаться в том, что она меня привлекала. Очаровывала. Не как подарок на Новый год — ты знаешь, что получишь его в определённый момент. Скорее, как задача по физике со звёздочкой. Когда надо решить её своими силами, но никак, и ты сидишь с ней, сидишь и сидишь, пытаясь понять, что с ней не так. В чём же загвоздка. И сейчас я невольно впитывала даже не слова Богдана — этот мусор почти бесполезен, — а то, как он говорил. Умело и спокойно, плавно, но твёрдо. Я пыталась понять, где же спрятано решение. Почему именно его хотелось слушать, почему за ним хотелось наблюдать. Его мимика, его жесты, каждое его действие… Откуда такой эффект. — Ты доставучий! И я не хочу, чтобы ты околачивался возле моей парты. — И почему же мне нельзя тут околачиваться? — Я запрещаю. — Между прочим, парта является собственностью школы, а не твоей. Так что могу делать, что хочу. Вот захочу — встану, а захочу — сяду, — в подтверждение своих слов Богдан действительно сначала встал, а после уселся рядом со мной, мягко отодвигая меня ближе к Полине, которая только издала страдальческий стон и закатила глаза. — Надеюсь, Люцифер не против? — Люцифер? Это что-то из «Клуба романтики»? — не поняла Полина. Всё, теперь температура моего тела явно опустилась ниже нуля. Ожидайте выпадения осадков, выпадения в осадок. Я застыла, в сосудах застыла кровь, а в голове единственная мысль — как заставить его замолчать. Я медленно развернулась в сторону Богдана и посмотрела на него с явным намёком. — Что? — шёпотом, почти одними губами спросил он. — Не проси не называть тебя так. Я же не сдержусь. — Хотя бы не при людях, — так же тихо ответила я. — Только при демонах? — переспросил он. — Только между нами, — усмехнулась я. Понимая, что спорить бессмысленно, я решила говорить на его языке. Довольно сложно, особенно пытаться, только пытаться, повторить его интонацию — неуловимое сплетение из кокетливой изворотливости, шутливого флирта и ехидной честности. Не пейте этот напиток каждый день и сможете остаться адекватным. — О-о-о, тогда ладно, — протянул Богдан едва ли удивившись. — Так, ну всё. Хватит шептаться, — нетерпеливо вмешалась Полина. — Богдан, отстань от Регины. У неё ещё не успели выработаться антитела. — Какие ещё антитела? — приподнял брови Богдан. — Антибогдановые, — оповестила я вместо Полины. — А по-моему, выработались даже с лишком, — заметил он. — Слишком выработались, я бы сказал. — Просто у меня ещё и антивирусник стоит. — Не слишком ли много «анти»? — В самый раз, одобряю, — довольно кивнула мне Полина. — Знаете, как называется то, что вы делаете? — Богдан так серьёзно на нас посмотрел, что стало очевидно — он шутит. — Буллинг. Во всём, что делал Богдан сквозило столько неприкрытого притворства, наигранности и фальши, что он напоминал мне меня. Но подходы были настолько различны, что о нашей схожести не могло идти и речи. Ложь и честность в его сладких-сладких, патокой тянущихся речах смешивались явно не в самых правильных, зато самых действенных пропорциях: что в них правда, а что нет оставалось загадкой. Конечно, если он сам не даст понять, что есть что. Видимо, сахар ударял в голову, хоть зубы и сводило от приторности. Пейте этот напиток каждый день, если хотите заработать кариес и сахарный диабет. Два по цене одного. Одного Богдана. До конца жизни не расплатитесь. Главное, чтобы не развилась сахарная зависимость. — Тебя забуллишь. Вот Регина правильно делала, что молчала, — Полина обратилась ко мне с запоздалой инструкцией по эксплуатации. Спасибо, но я сама уже почти разобралась, как тут всё работало. — Если начнёшь ему отвечать, увязнешь в смертоносном болоте его бесконечной болтовни. — У тебя такие красочные и подробные описания, что даже жутко, — пожаловался Богдан и тут же перевёл тему: — Как тебе обновление, кстати? — Чего? — не поняла Полина. — Какое… — «Клуб романтики», — коротко пояснил Богдан. — А-а-а, да не знаю… — Полина начала задумчиво вертеть ручку. — Пару историй только прошла, уже не так интересно. Может, скоро вообще удалю. — Радикально. А я вот хочу на ветку с Люцифером перепройти, — Богдан даже не смотрел на меня, но всё равно было понятно, кому адресованы его слова. — Да ну-у, — удивилась Полина. — Чего вдруг? Я наоборот думаю к Голоду уйти. — Вы о чём вообще? — не выдержала я. — М-да, посмотри-ка на неё, — обратился Богдан к Полине. — Так выглядит человек, который не играл в «Клуб романтики». Симптомы: деградация, сломанная жизнь и психика. — Ужас, — неодобрительно покачала головой она. — Как так можно? Так, Полина, минуточку. Всего пару минут назад ты хотела выкинуть его с нашей парты, а сейчас спокойно ему поддакиваешь. Обнови свой антивирусник, не знаю, сделай новую прививку, потому что один вредоносный вирус точно забрался тебе в мозг. — Путаешь с симптомами после игры, — флегматично произнесла я. — А, ну да, точно, — неожиданно согласился Богдан, сделав вид, будто действительно вспомнил указания из международной классификации болезней. — И во что же ты играешь, если упускаешь такие гениальные творения человечества? — поинтересовалась Полина. — В ваш клуб вступать точно не собираюсь, — фыркнула я. — Не поняла… — оживилась было Полина, как вдруг в класс вошёл Никита, и мы все познали, что есть настоящее оживление. Не уверена даже, что понимала значение этого слова до того, как встретила его. Шумность сразу же повысилась, наверное, до сотни децибел. Хотя, мне кажется, даже взлёт реактивного самолёта будет тише его шёпота. — Ты кто?! — выпалил Никита, приближаясь к нам, и ткнул указательным пальцем в Богдана. — Нет, не отвечай. Молчи. Я спросил «ты кто», потому что так давно не видел тебя, что уже забыл, как ты выглядишь. А чего ты тут уселся вообще? Привет, кстати, — последнюю фразу бросил он уже нам с Полиной. — Привет, — неуверенно отозвалась она. Да уж, Никита, как и Богдан, мог достать кого угодно. Вот только, в отличие от него, необязательно делал это специально. Любое пространство в любой ситуации он заполнял собой. Богдан же всегда действовал мягко и осторожно, сосредотачиваясь на ком угодно, только не на себе. Пока Никита сметал перед собой всё, как бульдозер, Богдана можно было сравнить с простенькой лопатой. Тонкая ручная работа и я-докопаюсь-до-твоих-секретов. Если Богдан — прицельный выстрел, то Никита — ядерный взрыв. Жаль, никитоубежища пока не изобрели, потому что нахождение рядом с ним чревато повреждением барабанных перепонок, ожогом роговицы и сотрясением мозга. — Ну и? — нетерпеливо поинтересовался Никита. — Что? — переспросил Богдан, лениво растекаясь по нашей парте. — Чего молчишь-то? — Так ты же сам сказал — молчи. — Ой, серьёзно, — Никита закатил глаза и шустро залез на скамейку всё той же первой парты так, чтобы лицом повернуться к нам. Я лишь переглянулась с раздражённо выдохнувшей Полиной. — Эй, куда ускакал, зайчик. Пирожки-то верни наши, — послышалось со стороны входа. В дверях появилась Ангелина со своей подругой Викой, которая, судя по стремительному приближению к нам, и произнесла столь грозную фразу. Я только сейчас заметила, что в правой руке Никита всё это время сжимал два пакета с пирожками. — Сначала деньги, — Никита пафосно протянул ладонь, не глядя на Вику. — Да кинула я уже, — недовольно отозвалась та. — Сейчас проверю, — с важным видом Никита достал из кармана телефон, внимательно посмотрел на экран и только после этого передал один из пакетов Вике. — Ладно-ладно, на. — Неужели, — Вика буквально вырвала его из рук Никиты. — Сегодня наша парта необычайно популярна, — шепнула я мрачной Полине. — Сегодня наша парта настрадалась на год вперёд, — тихо ответила она. — Без меня не могут даже пирожки купить, — Никита обратился к нам, невозмутимо кивнув в сторону Вики и Ангелины. — Пока они в очередь встанут, в столовке уже новую выпечку выпекут. — Нам просто жалко младшеклассников, а ты с ними на равных, — Ангелина провела ладонью сверху вниз, явно намекая на рост. — Ага, младшеклассникам расскажи, может, оценят, — беззлобно огрызнулся Никита. Пока они препирались, Вика вытащила один пирожок, сунув его прямиком в рот, а второй в пакете протянула Ангелине. Никита, кажется, вспомнив, что у него тоже есть еда, достал свою пиццу. Отличное вы нашли место для перекуса, ребята. Только Ангелина даже не развернула пакет. Я вспомнила сегодняшнее утро, и тут же стало так паршиво, будто я лично отчитывала её. — Не подавитесь, — дружелюбно усмехнулся Богдан, в целом озвучив настроение нашей парты. — Ой, да иди ты, — отмахнулась Вика свободной рукой и присела на первую парту. Её взгляд пополз от Богдана ко мне, после чего она удивлённо воскликнула: — Сто-о-оп! Регина! Ангелина покосилась на неё с недоумением, но, словно сразу же смирившись, последовала её примеру и села за парту уже второго ряда. Видимо, побоялась приближаться к нам, так как не хотела получить дозу радиации от Никиты. Вика деловито прочистила горло, после чего с долей торжественности произнесла: — На самом деле я давно хотела с тобой познакомиться. — Со мной? — переспросила я, недоумённо приподняв брови, и даже почти оглянулась в поисках скрытых камер. К чему такая официальность? Возможно, она просто меня с кем-то перепутала. С другой Региной, ага. — Ну да, мы столько лет дружим с Ангелиной, но тебя я ни разу не видела. Даже когда я была у вас дома. Я озадаченно — «ты приводила её к нам домой?» — посмотрела на Ангелину. Она лишь спокойно пожала плечами. Вопросов становилось всё больше, а главный — как Ангелина смогла после такого выжить. Ещё главнее, как смогла остаться незамеченной. — Разве это не странно? — продолжала Вика. — Вы же близнецы! — Разнояйцевые, — автоматически поправила Ангелина. — Да какая разница! Я раньше думала, близнецы вообще друг от друга не отлипают. — Стоп, ты что, была у них дома? — Никиту, судя по всему, тоже шокировала данная новость. Я, честно говоря, даже обрадовалась, что тема разговора снова изменилась, причём уже который раз за не слишком долгий срок, потому что придумывать любезности в ответ Вике мне уже не пришлось. Я снова плавно отошла на второй план, как и все сидевшие за нашей партой. Хоть именно она изначально стала точкой сбора, клейкой лентой, на которую то и дело липли любопытные мухи, порталом в другое измерение, к которому без конца стекались монстры, — нужное подчеркнуть. — Мы лучшие подруги, — Вика сделала паузу и посмотрела на него так, будто всё предельно очевидно. Но реакции не последовало, и она добавила: — Конечно, я была у них дома! — Может, меня тогда тоже позовёшь? — мечтательно протянул Никита, посмотрев на Ангелину. — Нет уж, — ответила Вика за неё. — Почему это? — Вы не лучшие подруги. — Дело поправимое, — с хитрой ухмылкой развёл руками Никита, но под давлением нахмурившейся Вики тут же одумался: — Ну, вы, кстати, собрались: Ангелина, Регина, Полина. Вас что, с одного завода выпустили? Какой-нибудь Алины не хватает для комплекта. — Почему Алины? — не поняла Вика. — Ну а кого ещё? — самоуверенно вскинул брови Никита. — Ты реально думаешь, что осталось только одно такое имя? — вмешалась Ангелина. — А какие ещё-то? — Марина, — предложила Вика. — Ирина, — равнодушно бросила Ангелина. — Агриппина, — изрёк Богдан. — Екатерина, — добавила я, присоединяясь. — Нина, — задумалась Полина. — Ладно-ладно, я понял, — пробурчал Никита. — Работа на заводе полным ходом идёт. — Светлана? — послышалось откуда-то сзади. Мы все одновременно с недоумением посмотрели в сторону того, кто вмешался в наш разговор. Кем-то оказалась Настя, которая простодушно всем помахала: — Приветик, а зачем вы имена перечисляете? Полина шумно стукнулась лбом о парту, спрятав лицо за руками. — Ничего, перемена не вечна, — я постаралась её подбодрить. — Я тоже, — пробубнила Полина, не высовываясь. — Скоро они уйдут. — Обещаешь? — она с надеждой посмотрела на меня. — Нет, — покачала головой я. Полина молча отвернулась и снова уткнулась в парту. — Привет, Настюшка. Игра такая. Нужно, чтобы на «ина» кончалось, — любезно подсказал Богдан. Настюшка?.. — А-а-а, Мальвина? — предложила Настя. — Ага, молодец, — кивнул Богдан. — А ты что, вышла уже? Как здоровье, давай рассказывай. Мне показалось, или все действительно помрачнели? — Ой, здоровье нормально, — активно отозвалась Настя, подсаживаясь к Никите. — Иначе б не выпустили с больничного, верно? — Точно-точно, — весело согласился Богдан. — А вы по какому поводу тут собрание обустроили? — поинтересовалась она. — Да вот знакомимся с нашей новой одноклассницей, — оповестил Богдан. И мне очень не понравились хитрые интонации в его голосе. Ещё больше мне не понравилось то, что все присутствующие просто вяло согласились с его словами. Предательство в первый же день знакомства — наше поколение и правда времени зря не теряет. — Так мы с тобой сегодня уже болтали! — радостно воскликнула Настя. — Но не успели дознакомиться. Дознакомиться?.. Кажется, я попала под удар. Точнее, меня под него подставили. Во всех смыслах. — Вот скажи, у тебя же есть страничка во «Вконтакте»? — спросила Настя. — Да, — ответила я смиренно, несколько пожалев о том, что не соврала. Я даже начала привыкать к её манере общения, больше подходящую взрослой и немного эксцентричной женщине. — А в беседе класса ты состоишь? — Да… — я понимала, к чему она клонит. Хочет добавить в друзья, что, в принципе, довольно безобидно. — Правда? Что-то не видела тебя там. Подождите, я сама, сейчас найду, сейчас-сейчас, — Настя начала шустро копаться в своём телефоне. — О, нашла. А чего у тебя друзей-то так мало? Всего два. Ну, ничего. Сейчас будет три, — она подмигнула мне и сделала жест «окей». И, возможно, она робот, андроид, искусственный интеллект, который отправили к нормальным людям в целях эксперимента, потому что я никогда не видела, чтобы кто-то проделывал такое в реальности. Настя удовлетворённо отложила телефон на нашу парту (куда же ещё), но через пару секунд снова схватила его со словами: — Нет, так дело не пойдёт! Сейчас мы всё исправим! Исправим что?.. — Сейчас кое-что проверну, и твоя популярность моментально повысится, — продолжала болтать Настя. — Ты о чём? — осторожно поинтересовалась я. — Напишу в беседу класса, чтобы все тебя добавили! — охотно поделилась задумкой Настя. — Что?! — выпалила я, чем явно позабавила сидящих рядом Полину и Богдана, и уже более сдержанно выдавила: — То есть зачем? Не надо. «Безобидно», — всплыли в моей голове мои же наивные мысли. Безобидно, точно. Очень безобидный позор. — Ты не переживай, мне не сложно! — радушно улыбнулась Настя. — Да нет, не надо! Правда, — я начинала терять терпение. — Надо-надо, я уже сделала. Не благодари, — Настя снова подмигнула мне и, шустро вскочив с места, просто ушла. Я звучно ударила себя ладонью по лбу. Могла бы пробить головой парту, но, увы, она всё ещё занята валяющейся на ней полуживой Полиной. Стакан наполовину жив. Видимо, я всё-таки оптимистка. — Привыкай, — весело хмыкнул Богдан, похлопав меня по плечу. Ладно, теперь я, кажется, поняла. Если Богдан — прицельный выстрел, Никита — ядерный взрыв, то Настя, судя по всему, — луч смерти, способный уничтожить Вселенную.

***

Я расслабилась, каюсь. Конечно, если можно так назвать моё впадение в уныние после того, что натворила Настя. И если Никита находился на первом месте в моём чёрном списке опасений, то ей я специально выделила нулевое. Вип-место с особой функцией — запретом на приближение. Последним уроком в расписании стояли «Основы профессионального самоопределения». Предмет обещал быть бесполезным, но хотя бы необременительным. На прошлой неделе его не было, так как психолог, которая и вела урок, почему-то отсутствовала. Но Наталью Петровну я всё равно знала давно, потому что она неоднократно проводила со мной беседы по понятным причинам. Пускай она была вполне добродушной и отзывчивой женщиной, но не совсем, ладно, совсем не понимала меня. Сама лично я бы к ней ни за что не обратилась. Но чего стоит ожидать от школьного психолога? Я справедливо опасалась того, что Наталья Петровна снова захочет со мной поговорить. Но я думала скорее о привычной обстановке её уютного кабинета, возможно, о кружке разбавленного зелёного чая, который она всегда мне наливала. Обычно мне не нравился зелёный чай, но у неё он какой-то другой, приятный на вкус, с оттенками мяты и мелиссы. Я думала о бесполезных мотивирующих плакатах на стенах, о мягких игрушечных котятах на полке, о раскраске с цветными карандашами на столике для младших классов. Я думала о пыльном фикусе и цветных папках в шкафу. Но я никак не думала, что во время урока она возьмёт и скажет: — Как вы знаете, недавно к нам вернулась Регина. Надеюсь, многие уже успели с ней познакомиться и подружиться, а если нет — сделают это в ближайшее время. Почему это звучало как угроза? — А чтобы наладить сей трудный процесс, Регина, я попрошу тебя встать и немного рассказать о себе. Наталья Петровна буквально светилась радостью, жаль, не подозревая, что я — пустота, чёрная дыра, поглощающая свет. Она лучилась чуть ли не всеми цветами радуги, жаль, неспособная на рентгеновское излучение. Тогда бы она просканировала меня, увидела изнутри и поняла, что я не стоила, не заслуживала ни капли её поддержки и доброты. Что со мной надо по-другому. Что она делала только хуже. О, её слова не просто застали меня врасплох. Они меня убили, жестоко и мучительно. — Ну-у, меня зовут Регина, — на ватных ногах я поднялась, лихорадочно обдумывая, что же могу рассказать. Мысли в голове, как назло, разбежались. — Вау, — послышалось ехидное со стороны Никиты. Я уже говорила, что не выношу его? Думай. Думай. Думай. Почему так сложно? Я понятия не имела, что говорить. Рассказать о себе. А кто я вообще такая? Кто я такая? Дочь своих родителей? Отличница? Мне семнадцать лет, я живу в городе… Регина Бережных, учусь в гимназии… Всё это описывало меня, но не являлось мной. Сейчас вряд ли подошёл бы безопасный вариант, который никак не характеризовал то, чем я являлась на самом деле. Потому что я ничем не являлась. Потому что никаких личностных качеств у меня нет. Потому что во мне ничего нет. Потому что я никто и ничто. Потому что я пустота, чёрная дыра, планета Плутон изо льда и камня. — Тише! — нахмурилась Наталья Петровна, но она не умела проявлять негативные эмоции дольше двух секунд, поэтому почти тут же улыбнулась, подсказывая мне: — Ну же, что тебе нравится, например? Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего мне не нравится. Я не знаю. Понятия не имею. Мне нравится не думать об этом. Мне нравится пытаться от всего убежать. Мне нравится представлять, как сейчас потолок обрушивается на меня и я быстро умираю под весом обломков. Как ближайшая лампа лопается, и по счастливой случайности её осколок вскрывает мне горло. Как гимназию захватывают террористы, один из них пускает мне пулю прямо в голову. Мне нравится, когда не приходится отвечать на тупые вопросы на тупых уроках. Я вспомнила дурацкие сочинения по английскому. I like to listen to music and play computer games. Какой бред. Безвыходная ситуация. — Мне нравится читать, — я выдавила из себя стандартную фразу, борясь со стыдом. — И, э-э-э, рисовать… Я правда занималась рисованием несколько лет, прежде чем резко всё забросила. Мама всегда говорила, что если у меня есть время на подобные глупости, то лучше бы мне заняться чем-то более полезным. А после записывала меня на очередные курсы. Конечно, я перестала рисовать не из-за неё. В творчестве меня привлекал катарсис. Рисование помогало справиться со странными, давящими, неприятными чувствами, навязчивыми мыслями. Я на самом деле тратила на это много времени, старалась и пыталась прыгнуть выше головы в бесконечных попытках усовершенствовать навыки. Но, как часто у меня бывало, в один миг всё обесценилось. Рисование не только перестало дарить освобождение, очищение и спокойствие, но и добавило ко всему разочарование, отвращение и непонятную злость. От принадлежностей для рисования мутило, желание притрагиваться даже к законченным рисункам пропало. О том, чтобы начать новые, не шло и речи. Старые альбомы и скетчбуки, спутанные, вывороченные, выброшенные, теперь лежали никчёмным хламом в общем бардаке моей комнаты. Их помявшиеся страницы с тихой грустью провожали меня каждый раз, когда я уходила, так и не притронувшись к беспорядку. Возможно, поэтому слова о рисовании сами вырвались из моего рта. Возможно, я немного скучала. — Хорошо, спасибо, что поделилась. Присаживайся, — удовлетворённо кивнула Наталья Петровна. Видимо, она всё же поняла, что большего от меня не добьётся. Однако и сказанного мной было уже слишком много. Вернувшись домой, я подумала — к чёрту. Да пошли вы все. Как же всё достало. Тупая гимназия, тупые одноклассники, тупые учителя, тупые родители, тупая жизнь. Как я ненавидела всё это. Я схватила с пола свой последний альбом, начатый в девятом классе и заброшенный тогда же, достала пенал. Наверное, стоило бы начать со скетчбука, ведь от формата А4 я совсем отвыкла, но какая теперь разница. Я высыпала содержимое пенала на кровать, схватив первый попавшийся карандаш. Им оказался самый мягкий из всех имеющихся. Прекрасно, плевать. Мне никогда не давали права на ошибку, пусть и в рисовании этот принцип тоже соблюдается. По крайней мере, сейчас. Я села за стол. Недолго думая, что именно изобразить, я стала выстраивать обыкновенный портрет в анфас. Пока что обезличенный. Карандаш в руке подрагивал как у новичка. Линии выходили кривыми и неправильными, поэтому приходилось делать их толще, чтобы хоть как-то выправить. Из-за этого рисунок становился всё темнее и темнее, постепенно приобретая какие-никакие черты лица. Стёркой я не пользовалась из принципа, да и с таким жирным карандашом, с моим самоуверенным нажимом она не справилась бы, оставив после себя мутные разводы. Интересно. Я смотрюсь в зеркало каждый день, но могу ли повторить своё лицо по памяти? Понятно, что нет. Не стоило и пытаться. Даже если бы я видела своё лицо перед собой — вряд ли смогла бы сделать всё похоже. Не при моём нынешнем уровне. Но сейчас мне в любом случае нужно было не это. Свою внешнюю оболочку я и так видела постоянно. Меня больше заботило то, что внутри. А что внутри? Мне нечего о себе сказать. Мне не о чем говорить с другими. Я по сравнению с ними, уникальными, настоящими и наполненными, до отказа забитыми интересами и предпочтениями, мыслями и представлениями о себе, просто пустышка. Самозванка, мошенница, воровка. Даже место за партой я украла, заняла чужое. Своего у меня ничего нет. Я чувствовала себя как попало сшитой игрушкой: швы кривые, нитки торчали, поролоновые внутренности вываливались наружу — лишь бы существовала. Среди них живых я лишь подделка под человека. И мне никогда не стать полноценной. Люди, бывает, сравнивают себя с цветущим садом, от которого осталось только выжженное поле. Сначала я был таким-то, жизнерадостным и открытым, а потом случилось то-то и сломало мою жизнь, разделило на до и после. И вот теперь-то я другой. А я не могла сказать, что внутри меня выжженное поле. Во мне изначально ничего не росло. И к тому, что разделило мою жизнь на до и после — нашумевшей попытке самоубийства, — я приложила руку сама. У меня не было никакого исключительного случая, ужасающего горя, травмирующей ситуации, сломавшей меня. Наверное, потому что вся моя жизнь была неправильной изначально. Закончив рисовать, я подумала — хорошо. Правда здорово ощутить то хрупкое довольство не работой даже, а чувством её завершения. С помятого листка бумаги на меня смотрела недорегина, такая же пустая и никчёмная, как оригинал. Сам рисунок оказался ужасен. Неровные линии, кое-где съехавшая анатомия, грубая штриховка, хотя последнее даже вписывалось. Зато глаза, как и всегда, получились неплохо. Чего и следовало ожидать после столь длительного перерыва. Я готовилась к худшему, но похоже что-то всё-таки осталось со мной. В целом мне нравилось, пусть вышло и простовато — всё же первое творение за долгое время. Но, пожалуй, своим появлением оно должно ознаменовать начало новой эры. И как же превратить посредственный рисунок в символ эпохи Возрождения? Как Ботичелли создал «Рождение Венеры»? Как бы он изобразил «Рождение Люцифера»? В конце концов, имя утренней звезды они носят одно на двоих. В голову почему-то сразу же пришла идея пугливо спрятать лицо под чёрным грифелем, но, фу, как пошло, как банально. Поэтому я решила сделать наоборот — оставить себя в покое, и закрасить ровным чёрным квадратом фон. Автопортрет готов.