Часть 1

В начале жизнь не была добра к нему. Впрочем, она не была добра ни к одному из детей, что он знал, пока рос на улицах, ненужный, голодный и выброшенный так рано, что не знал даже своих родителей и не имел своего имени. Он был неприветливым и диким там, где другие научились улыбаться, чтобы просить милостыню, чтобы иметь хоть крошку во рту, когда он не мог стать похожим на них. Он хотел есть, но злобы в нём было больше, чем в ком-либо, поэтому он всегда предпочёл бы вцепиться в руку, что хотела его кормить, чем принять дар и поблагодарить. Благодарность — это чуждое для него понятие. Он узнает о ней годы спустя, после того, как даосы в белом и розовом, с вышивкой слив на груди, посмотрят на него и решат, что должны забрать его. Даже века спустя он не понимает, почему это был он, когда на одной только его улице были десятки других, наверняка более способных детей; уж точно приятнее него, когда первое, что он сделал — это укусил протянутую руку старика, зарычав, словно бешенное животное. Старейшину Хён, как он узнал после, это только убедило в том, что это должен быть он — странные они, все они; он всё ещё не может понять их. Старики забрали его, пообещав ему еду, дом и тепло, где из всего его интересовало только первое, говоря что-то о том, что набирают новое поколение, и это такая у них традиция: брать первого ребёнка с улиц. Глупая традиция, если спросите его. Даже в свои то ли шесть, то ли восемь лет, он прекрасно понимает, что из этого ничего хорошего не выйдет, если они выбирают таких, как он. И они дали ему имя. — Чхон Мён, — с улыбкой сказал старик, которому он прокусил ладонь до крови, когда они переступили порог, а над ними простиралось большое и безоблачное дневное небо. — Оно тебе подходит, — говорят ему, и он думает, что вопрос времени, когда его выгонят. Они… не выгоняют его. Ни через день, ни через месяц, ни через год, ни через пять лет. Его учат технике меча, и она кажется ему столь лёгкой и простой, что лепестки слив появляются на его мече с первого раза, а тело двигается в неидеальном, но схожем повторении движений, что он видел один или два раза у их мастера. Кто-то называет его гением, и он думает, что это про кого угодно, но не про него. Он не гений, просто они все глупы и неумелы, если не могут сделать что-то настолько простое с первого раза. Он говорит всем об этом, кто его спросит, за что нарывается на драки. Как ни странно, его старшие из поколения Пэк не слишком его жалуют, даже если старше его на десятилетие и более. Драки — это то, к чему он привык; это то, что он знает; единственный язык, который он различает лучше других. Он знает вкус поражения, он знает кровь победы — он сражается ни ради того, ни ради другого; у насилия не всегда должна быть цель; это лишь единственное, что он знает. У него появляются младшие, и старейшина, который привёл его сюда, с отпечатками его зубов на руке в качестве шрама, говорит, что он должен присматривать за ними. Чхон Мён не умеет; он не знает слова «забота», когда единственная парадигма его жизни: каждый сам за себя. У старейшины грустные старые глаза, когда он смотрит на него; эти чёртовы старики любят переживать по пустякам; скрепя зубами, Чхон Мён пообещает, что попробует. Он не знает, что значит заботиться, но знает, что значит защищать — это связано с дракой, со сражениями, в которых он стал хорош к своим пятнадцати годам, достаточно, чтобы поколение Пэк ненавидело его, а он на это только скалился; презрение — это то, что он знает лучше всего, и он знает как принять его намного проще, чем доброту. Казалось, что жизнь вошла в определённый ритм, когда Чхон Мён учился, старался в меру помнить о своих обязанностях тэсахёнга с попеременным успехом, и шёл бить морды всем, кто обидел его саджэ или самаэ. Пока однажды старейшины не позвали его, и один из них не держал в руках странный свёрток одеял; ему сказали, что это ребёнок, и он заглянул внутрь: маленький и слабый; казалось, он не выживет, если его сейчас кто-нибудь уронит, что он и озвучил. Тогда эти слабоумные старики вручили в его жестокие грубые руки это чистое хрупкое создание, которое ему с шумом пришлось перехватить, страшась того, что он сломает его, если сожмёт слишком сильно. Ребёнок просыпается, странно зевнув и уставившись на него чёрными большими глазами. Маленький ребёнок улыбается ему, и Чхон Мён думает, что мир на мгновение замер в этом моменте. Старейшина, которого он слишком хорошо знает, спрашивает его, как он думает, какое бы имя подошло ребёнку. Чхон Мён хочет огрызнуться на него; где он и выбор имени? Он к собственному привыкал почти год, чёрт подери. И он не столь образован, чтобы правильно давать имена другим. Ребёнок смеётся ему, и, по какой-то неведанной причине, он не может оторвать от него глаз, чтобы накричать на стариков; он чувствует, что эти маразматики снова глупо улыбаются невесть чему. — Чхон Мун, — озвучивает он, и сухие осенние листья шуршат от движений ветра, когда он думает, что ребёнку, наверное, холодно. — Хорошее имя, — говорит один из старейшин, самый старший, не тот, который похитил его с улиц, — думаю, теперь это твой саджэ, Чхон Мён-а. Ты должен присмотреть за ним, — с той странной многослойной для него теплотой заканчивает старик, поглаживаю свою бороду. Чхон Мён снова хочет напомнить, где он и где забота, но находит себя в том, что кивает, не в силах оторвать глаз от ребёнка, от его нового и самого младшего саджэ, будто их встреча — что-то, что всегда должно было произойти. — Хорошо.