0. Взгляд из бездны

— Алё, Михалыч, ну где ты? Никак не могу до тебя дозвониться. — Привет, Нин, — он жестом остановил свою бывшую руководительницу и коллегу, а ныне — разбитую и безответно влюблённую женщину. Честно, он рад был звонку и хотел поскорее сбежать. После взрыва, и после его продолжительной комы, и после развода с Мариной ему было тошно от собственной же личной жизни. Попытка сойтись с Нарочинской вновь — мимо, та стала заведующей вместо Шейнмана, а затем бросилась с головой в омут — роман со смертельно больным пациентом. Она не смогла простить бомбу в руках вместо двух обручальных колец. Спустя несколько лет окончательно ушла из Склифа: он продолжал видеть тоску и бессилие в её хрустальных глазах. Это не отболело и не заросло, стало вечно открытой, всегда кровоточащей раной, а у него… просто рубец — там, где сердце. Ещё один, рядом с Ларисой. И с Эммой — ужасно погибшей. Потом он забрал Томку и с головой погрузился в отцовство, хотя ну какой из него, пропадающего на работе, не спящего дома ночами, отец-одиночка? Тамара уехала к родному деду, так всем было лучше. Теперь они часто болтали по Скайпу. Потом у него обнаружили рак. Он тогда никому ничего не сказал — по-геройски ли, по-идиотски, всё вместе? — уволился, кое-как выстроив себе легенду, что плохо, давно плохо, тянет попробовать что-то ещё, стать спасателем, в конце концов. Он не знал, удалось ли ему убедить в этом Павлову, ведь она видела его насквозь — а он так ясно видел её беспокойство, тревогу, усталость, она, как он, тоже хронически была несчастлива. Он ушёл — и завязал скоротечный роман там, на волоске жизни и смерти, с одной из коллег. Но ему стало хуже; ему стало невыносимо работать там и видеть смерть ещё чаще, чем раньше. Марина и Нина тогда наконец всё узнали, заставили снова вернуться в Склиф — он и сам думал об этом. Он знал, что его ещё ждали. Марина и вовсе приехала к нему домой, поселилась, не спрашивая, ничего ему не говоря. Состояние было тяжёлым, и он был готов ко всему — был готов ещё там, в Центроспасе. Однажды стоял от самой смерти — в шаге, в секунде и видел её собственными глазами. Сейчас… удивительно, что ещё, кажется, брезжил спасительный призрачный шанс… На исходе дней — то ли болезни, а то ли самой жизни — он пришёл к Павловой, своему… другу? Ну, так уж сложилось, что оба подчас друг о друге заботились, и доверяли, и знали друг друга в любые моменты: от пьянки до слёз и от комы до липкого страха — откуда он? Чей он? Сейчас он боялся, но вовсе не риска уже не проснуться: её лицо было расцвечено тёмным, уродливым синим. Он просто смотрел на неё, и держал её за руку, и обещал то, во что сам не верил. Потом он уволился снова: не смог оставаться среди полноценных хирургов пустой бесполезностью, руки дрожали, в глазах плыло, как и когда-то. Марина ушла параллельно с ним и в этот раз навсегда — ведь у них ничего не сложилось, в последнее время они жили вместе, но лишь в ожидании даты его операции, она всегда оставалась ему не-женой, неслучившейся, невозвращённой; в Бурденко её пригласил старый друг. Ей пора было оставить Склиф и своё бесконечно несбывшееся. Он ушёл в поликлинику и завязал роман с новой начальницей — но ничего к ней не чувствовал; он не знал, что вообще ещё чувствовал. Чувства исчезли, как будто их вырезали, удалили, как опухоль, а может быть, вовсе начисто стёрли ещё в коме. Он целовался с разбитой, отчаявшейся от предательства Ниной, они едва не переспали, но вовремя остановились, сумев кое-как протрезветь. Они замерли в шаге от бездны, ему самому стало мерзко, что он захотел Нинку, лучшую в мире подругу, напившись и спутав привязанность с, мать его, жаждой потрахаться. Ведь к остальным — никогда ничего, и впоследствии к той же Тамаре, с которой он спал, — ничего. Никогда. Бездна молча смотрела в ответ и затягивала всё сильнее. Он бросил Тамару во всех смыслах, чтобы вернуться в Склиф, к Павловой: ей сейчас очень нужна была чья-то поддержка. Она потеряла — толкнула до смерти — как ни крути, близкого ей человека, хоть тот оказался моральным уродом. Она не могла по щелчку с этим справиться, нуждалась в помощи. Он за неё очень переживал. Он к ней чувствовал… Трудно было объяснить. Но он правда хотел быть с ней рядом. И вот его слёзно просили о чём-то, чего он не мог дать, совсем. Не Тамаре, которая так легко в него влюбилась, но, будто ослепнув, не видела его пустых глаз. А может быть, вся её жизнь была так же бескрайне пуста — она просто искала тепла, возрождения собственных чувств. Она стала по-детски наивной, пытаясь поймать их хоть где-то. Они с ней едва ли узнали друг друга — какая любовь, ну?! К тому же они оба были бессильны друг другу помочь и ожить, они были двумя абсолютными минусами, льдом и льдом. Это было иллюзией. Всё, что у них было, было иллюзией. Она искала его взгляда и чуть не плакала, но «не могу без тебя» не имело ответа, неправильное, исступлённое. Там, на другом конце провода, Нина на миг замолчала — и заговорила вновь; и слова складывались в бесконечную бездну, разверзшуюся перед ним и раскрывшую пасть, подломившую его колени. — Там Павлова попала в ДТП, её на скорой привезли… — нет. Нет, нет, не она, не… Он выдохнул и сморгнул слёзы. — …зовёт тебя. Её сейчас взял Волошин… — Я еду, — он сбросил звонок. Отмахнулся от этой реальности и побежал, полетел — что угодно, он просто не мог потерять человека, который… Не мог потерять её — с кем загадал, что вернётся, что оба вернутся, отыщут монетку и вместе увидят ответ. Самый важный. Не мог потерять ту, к которой всегда безотчётно стремился, не зная, зачем, а порой и не зная, как, — но возвращался. Тянулся к ней, даже поссорившись, видел её состояние, часто угадывал, что она хочет ему сказать, чувствовал, чувствовал, чувствовал… — Только живи, я прошу тебя. Только живи, — бесконтрольно шептал он в такси, а в глазах стоял полный тоски, беспросветный, безжизненный — «Ну застрелите меня!» — неподвижный, как скованный смертью, зелёный взгляд. Словно в кошмаре, мгновенно и необратимо погасший зелёный взгляд.