***

И свет во тьме светит, и тьма не объяла его.       Разгулялась метель. Уже третью неделю Вайсензе был погружён в ту особую зимнюю немоту, которая делает город похожим на открытую могилу. Дома стояли безмолвно, улицы вытягивались в белые коридоры, даже звуки, если и рождались, тут же тонули в снегу. Лишь в окнах сапожной мастерской Лотара Бреннера плескался свет.       Третий день он работал над сапогом. Сапог был распорот по бокам, Лотар то и дело поднимал его к полуслепому глазу и ворчал — как же так, а? Глупый мальчишка! Игла слушалась неохотно, кожа будто одеревенела, но что ещё оставалось делать человеку, который ждёт?       Юлиус купил сапоги на последние деньги. Накануне он бросил сапог в коридоре, не разуваясь толком, стряхнул снег с волос и сразу потянулся за пальто.       — Пап, я быстро. Подожди меня, ладно?       Лотар кивнул. Он всегда кивал сыну, не удерживая и не благословляя. Пусть идёт. Пусть ищет своё. Он ещё молод!       С улицы донёсся марш. Лотар слышал его не первый год и давно отличал этот тяжёлый, уверенный ритм сапог от других. Обычно он поднимал голову, прислушивался, но сегодня не стал. Юлиус обещал вернуться — значит, вернётся, даже если эти сапоги затопчут половину города.       Он повёл иглу через плотную кожу, как когда-то вёл сына в школу, придерживая за плечо и приговаривая: «Учись. Это главное. Будешь учёный, будешь всё знать».       В окне промелькнула тень, и Лотар невольно проследил за ней. По улице шла похоронная процессия: мужики в длинных шерстяных пальто, чёрная повозка, лошадь, из ноздрей которой валил пар — так густо, будто она была не лошадью вовсе, а паровозом. Баба в чёрном платке, завязанном под подбородок, несла белые хризантемы.       На секунду Лотару показалось, что лицо её знакомо. В светлой полосе снега, в тихом дрожании воздуха вдруг почудилось: Марта — его жена, похороненная шесть зим назад.       Не открывая рта, он кашлянул в кулак. Чушь! Мужикам его возраста не пристало пугаться, видения приходят и уходят.       Когда он снова выглянул в окно, процессии уже не было. Падал снег — немой и равнодушный.       Лотар вернулся к сапогу. Глаза закрылись сами собой, игла выскользнула из пальцев, упала, тонко звякнув о пол. Звук ещё мгновение кружил в воздухе, но Лотар не стал думать, что это может значить, поднял иглу, снова протянул нитку.       Вдруг в дверь ударили дважды.       С улицы донеслись уверенные, молодые и чужие голоса.       Лотар отложил сапог и открыл.       На пороге стояли двое в коричневых кителях. На рукавах краснели те самые повязки, которые Юлиус называл «болезнью страны». Лица у них были синеватые, блестящие, будто их только что выкопали из снега.       — Герр Бреннер? — спросил один.       Лотар кивнул.       — Ваш сын сегодня был на митинге. Произошёл инцидент…       Лотар кивнул второй раз — так же мирно, как утром кивнул Юлиусу. Он не спросил «как» и не спросил «где». Любые слова показались лишними, как лишний стежок на уже почти готовом шве.       Дверь закрылась. Под сапогами захрустел снег.       Лотар сел на табурет, взял сапог, осмотрел шов, провёл пальцем по разрезу, потом по нитке — и снова начал шить. Он не спешил. Спешить теперь было некуда.       Юлиус придёт, увидит, что сапог готов, и улыбнётся:       — Ну вот, пап, я же сказал — быстро.       Свет лампы дрогнул, и Лотар поднял голову.       У двери стоял высокий силуэт в драповом пальто. Лицо было раскрасневшимся, как после долгой прогулки. Он не улыбался и не говорил — только смотрел с лёгким, почти детским укором.       Лотар моргнул.       Силуэт исчез.       Он подтянул сапог ближе к глазам. На последнем стежке нить легла послушно. Вдруг снег запел — пошёл не вниз, а будто сквозь Берлин, перелистывая его страницу за страницей. Он касался крыш, вывесок, подоконников и на каждом оставлял своё молчаливое примечание. Там, где ложился гуще, тишина становилась глубже; там, где его сдувало ветром, она звенела, как натянутая струна.       Когда шов был закончен, Лотар встал, надел пальто и вышел. Дверь он не запер.       Мимо дома снова шла процессия. Теперь он видел её отчётливо: и лошадь, и крест, и бабу, идущую впереди, не глядя ни по сторонам, ни под ноги, знающую, что он пойдёт за ней.       Лотар побежал. Он верил, что ещё успевает, что сын ждёт его где-то в конце улицы, что дверь дома сейчас откроется!..       Процессия двигалась беззвучно. Марта шла впереди неспешно, но расстояние между ними не сокращалось. Дома по сторонам теряли очертания, окна гасли одно за другим, будто кто-то методично закрывал книгу. Снег продолжал петь — теперь тише, словно мелодия уходила под землю.       Лотар помедлил, руки сами собой легли в карманы пальто, а затем и брюк. Он понял, что оставил сапог в мастерской.       Процессия остановилась, Марта обернулась — не лицом, а лишь намёком на него. В снегу рядом с ней проступал юношеский силуэт.       — Иду, — сказал Лотар. — Сейчас только…       Процессия двинулась дальше, и Лотар вместе с ней. Снег путал и заметал следы, стирая различие между тем, кто вёл, и тем, кто шёл.       Лотар зажёг свечу.