***

      Далеко-далеко в долине за горами живёт Вечная дева, дающая имена. К ней ходили за именами родители родителей, их прародители и будут ходить внуки и внуки внуков. Дева живёт за горами так долго, что, кажется, она была там с начала времён, хотя немногим осмелившимся спросить отвечала, что уже не помнит, как прибыла в долину. Но иногда ей снятся сны — куски одного и того же сна о прошлой жизни.              Во сне она всегда видит распластанную на лабораторном столе рыжую девушку. Та обмотана датчиками, надёжно закреплена, а стол отгорожен от исследователей тесным прозрачным боксом. Рыжие кудри трясутся, когда кто-то из лаборантов запускает очередную «проверку сигналов». Заплаканные глаза смотрят в душу — жёлто-зелёная, цвета пожухлой травы, которую забыли полить. Цвета диетического желе, которое всегда есть в меню столовой Института, если не знаешь, чего выбрать. Ну вот, опять нестерпимо хочется жрать. Нужно перенастроить тело для работы, чтобы метаболизм не отвлекал...              Девушка на столе дёргается от новой цепочки стимулов. Иногда она просто плачет и воет. Иногда как заведённая повторяет «Не надо! Хватит!». Иногда срывается на длинные нечленораздельные фразы и тогда надо быстро-быстро делать пометки. Институт предоставит только аудиозапись, по которой не увидеть мимики и каких-никаких жестов. Институт считает лингвистическую работу бессмысленной. Однако против доказательств не попрёшь: это уже другой язык. Он отделился больше тысячи лет назад. Где-то в эпоху Коллапса.              Рядом руководитель группы не смотрит на стол — смотрит на бегущие по десятку экранов оцифрованные сигналы ответных реакций.              — Интересно... — все знают, что прозвучит дальше, потому что вывод повторяется на разные лады который день подряд. — Идеальная имитация. Все физиологические метрики укладываются в рамки стандартного тела. Однако сканирование показывает, что внутри нет ни нервной, ни кровеносной системы — ничего. Сплошная серая слизь...              Обычно в этот момент во сне раздаётся глухой стук об бокс — рыжая девушка выдёргивает тонкую руку из стяжек и начинает с визгом стучать об бокс.              Это осознанный сон. Его можно прекратить, можно пересесть на другое место в лаборатории. Но ни на что нельзя повлиять. Только спросить:              — Может быть, не надо её больше мучать?       — Мартинэ, вам прекрасно известно, что это не люди. Не обманывайтесь их внешностью, не испытывайте жалость. Вы были на предыдущем вскрытии и перед ним. Вы видели, что внутри у них нет ничего. Никаких индивидуальных различий.       — Но если они все одинаковые, зачем вы продолжаете привозить новых?       — Чтобы понять, что завелось внизу после Коллапса.              За спиной надрывно визжит рыжая девушка. Невозможно не признать, что у обычного тела уже бы сорвались связки. Визг стоит в ушах, даже когда бокс увозят в хранилище. Идут последние недели нынешнего цикла эксперимента. Скоро завершение — вскрытие, последний набор данных. Тех же, что и всегда; осмысленности в их сборе ещё меньше, чем в лингвистических изысканиях.              Но если они все одинаковые, то нет разницы, долежит ли кто-то до вскрытия или нет. Можно отправить рыжую, как белка из детской книжки, девушку домой, вниз. В одиночку с этим не справиться, но есть же недовольные Институтом группы. Есть радикальные студенты, развешивающие анонимные голограффитти.              Остатки времени до завершения цикла эксперимента и вскрытия уходят в попытке выйти на хотя бы одну такую группу. В день последней проверки на надёжность происходит облава. Была ли та группа подсадной изначально или неудачно спалилась, уже не узнать. Мир отключился именно тогда.              И включился внизу на поверхности. Дева выбралась из кокона и первое, что увидела посреди редкого леса, — сидящую на коряге девушку с рыжими волосами. Только теперь та улыбалась и едва ли не с исследовательским интересом следила, как Дева, шатаясь, нащупывала опору под ногами.              — Далеко тебя скинули, — сказала ей рыжая девушка. — Так бы местные забрали в деревню, да долго отсюда до этих деревень. Поэтому я решила встретить.       — Ты... жива?.. У меня получилось?..       — Нет. Я использую знакомый тебе образ. Неподалёку недавно кто-то умер, освободился материал.       — Кто ты? — спросила Дева. — Ты мне снишься? Или я — тебе?       — Я — Мать, — ответила рыжая девушка.              На самом деле она произнесла немного другое слово, однако зависший в тумане мозг среагировал на знакомое буквосочетание и выудил происхождение слова, подставив наиболее подходящее значение. Тысячу лет у истоков этого слова вполне могла бы стоять «мать». Цепочка рассуждений выудила последние силы, Дева упала на мягкую пожухлую траву. Так похожую на настоящую, но кто-то когда-то что-то говорил, что внизу всё серая слизь и трава не настоящая.       Что такое серая слизь?.. Трава не серая. Она просто зеленовато-жёлтая. Как желе из столовой, треть дневной норма калорий, оптимальное соотношение белков-жиров-углеводов... какие бессмысленные слова. Что они означают? Почему они вообще лезут в голову?              — Что я хотела сделать? И кто я? — спросила Дева больше себя, но вопрос получился обращённым к Матери. Та слезла со ствола и подошла совсем близко. Её жёлто-зелёные глаза глядели в душу; не спрашивая разрешения она отвела свесившуюся прядку волос Деве за ухо.       — Я знаю, что разливается внутри тебя. Я могу убрать это, помочь. Но тебе придётся стать частью хода истории.       — Я не хочу... Но я хочу понять, что происходит.       — Вы ломаете ход истории, забираете материал. Возвращаете мусор. Ты первая, кто попытался восстановить историю. Хоть и неуспешно.       — Откуда ты всё знаешь?       — И поэтому ты оживила её? Навсегда?       — Да. Нет. Она должна умереть через три оборота вокруг светила. Так гласит история.              Мать покачивалась, словно живая, а роскошная рыжая грива болталась за ней, всё равно что хвост белки по ветру. Если все одинаковые, то не важно, какая единица проживёт дольше положенного и где.              — А ты можешь не забирать её? Материал.       — Мусора вернули много... — протянула Мать. — Я смогу его использовать, если удастся уговорить. Но сначала ты.       — Я не хочу становиться частью истории. Я хочу наблюдать. Изучать. Я не хочу... разбираться и становиться новым.              Точно было слово короче, намного короче, но напрочь вылетело из головы в обоих вариантах языка. Столько слов превратились в бесполезные наборы букв и ещё превратятся. Они больше не понадобятся. По крайней мере, сейчас.              — Да, мне пригодится кто-то, кто будет следить за ходом истории, — наконец произнесла Мать. — А тебе взамен нужна всего лишь подруга?              Такая сделка уже лучше, чем окончательное растворение. Дева кивнула.              — Мои дети наблюдательны. Они заметят, что вы живёте вечно. Но про тебя что-нибудь сами сами придумают. Тебе придётся придумать им сказку, чтобы объяснить, почему она не умирает.       — Потому что я дам ей новое имя и поделюсь своей силой, — Дева запнулась. — Они же не знают, что это твоя же?       — Дети не знают, что они часть истории.       — Тогда я нарекаю её... Белкой.       — Хорошо, — ответила Мать, и её тело — рыжей девушки, которую теперь звали Белка — обмякло.              Трава ожила и вцепилась в Деву, прижав к земле. Соки растеклись по венам, прорастая под кожей.       Это было больно, но вряд ли больнее, чем лежать под холодными лампами Института, пока полтора десятков лаборантов готовятся вынести вердикт: не человек. Мусор.              Дева вновь просыпается и уже знает, какой сон будет видеть снова и снова следующую тысячу лет.