15. На гране.

             Сначала было ощущение глубины.              Не падения — именно глубины. Как будто она находилась под водой, но вода была густой, тягучей. Каждое движение давалось с запозданием, словно тело вспоминало, что вообще умеет двигаться.              Она стояла на дороге в Хогсмид.              Снег под ногами был неестественно белым. Нереально ровным, будто его выстирали и разгладили. Воздух звенел. Гарри и Рон были рядом — непривычно близко, как в плохом сне, где люди стоят ближе, чем принято, но это никого не смущает.              Они смеялись.              Звук доходил до неё приглушённым, словно пространство само глушило всё лишнее. Смех без углов, без резкости. Безопасный. Ложный.              Гарри смеялся, но его глаза не улыбались. Они смотрели не на неё — сквозь неё, с тем же пустым вниманием, с каким смотрят на дождь за окном.              Рон поднял руку, будто собирался что-то сказать или сделать, но остановился. Пальцы его дрожали, словно он пытался вспомнить, что именно от него требуется.              И только потом она поняла, что смотрит не их глазами.              Она видела себя со стороны.              Гермиона стояла в нескольких шагах от них. Чуть в стороне. Спокойная. Почти отрешённая. Волосы собраны небрежно, пальцы сомкнуты вокруг чего-то тёмного, тяжёлого.              Ожерелье.              Оно не сияло и не притягивало взгляд. Оно просто существовало — как кусок ночи, вырванный из темноты и помещённый ей в ладони. Цепочка медленно скользила между пальцами, а потом обвила один из них, как щупальце — не сдавливая, но удерживая. Оно не грело. Только едва заметно пульсировало, как сердце глубоко под землёй.              И в этот момент тело — то, которое она видела со стороны — оторвалось от земли.              Плавно, почти нежно.              Ноги сначала перестали касаться снега, потом колени согнулись под странным, неестественным углом. Воздух вокруг задрожал, завибрировал. Волосы приподнялись, но не разметались — словно что-то удерживало их на месте.              Она знала, что сейчас должно быть больно.              И боль была.              Растянутая, как эхо. Она приходила с задержкой, будто воспоминание о боли, а не сама боль. Грудную клетку сдавливало, словно её обмотали тугими лентами. Лёгкие пытались вдохнуть и не находили воздуха, но паники не было. Паника потерялась где-то по дороге.              Крик — если он был — доходил искажённым. Она видела, как её рот раскрывается, как напрягаются мышцы шеи, но звук словно застревал в самой ткани пространства.              Гарри обернулся.              Лицо вытянулось, но выражение было неправильным. Ужас приходил с опозданием.              Рон сделал шаг вперёд и остановился. Его рука зависла в воздухе, не дотягиваясь.              А она смотрела.              Смотрела на своё тело, на ожерелье, всё ещё зажатое в пальцах, и с пугающей ясностью поняла: это не ошибка. Не случайность. Не чья-то воля.              Это решение.              Не принятое сейчас — оно существовало раньше, где-то глубоко, ещё до сна. Сон лишь показал форму. И от этого было не страшно. Только холодно.              Среда вокруг сгустилась.              Мир начал темнеть с краёв, будто кто-то медленно закрывал шторы. Последнее, что она увидела, — цепочка ожерелья слегка шевельнулась, словно довольная.              И тогда она проснулась.              Без рывка. Без крика.              Она открыла глаза, уставившись в потолок спальни, чувствуя, как реальность возвращается неохотно, кусками. Сердце билось ровно. Неприлично ровно для кошмара.              Тело было тяжёлым, словно она и правда долго не могла вынырнуть. А потом — резкий холодок на шее, как если бы капля всё-таки скатилась вниз. Гермиона провела рукой по коже. Ничего. Только ощущение.              Она повернула голову к окну. Снег за стеклом был неправдоподобно белым. Таким же, как во сне. Гермиона отвернулась.              В ушах ещё оставалось что-то — не звук, а его тень. Как если бы смех Гарри всё ещё висел в воздухе.              Кошмар больше не пугал.              Он напоминал.

***

             Гостиная Гриффиндора была слишком живой для такого утра.              Кто-то смеялся у камина, споря, кто первый доберётся до «Сладкого королевства». Старшекурсники лениво обсуждали Хогсмид, планы, ерунду, будто за стенами замка не существовало ничего, кроме субботы и выходного.              Гермиона остановилась на пороге всего на секунду.              Гарри что-то рассказывал Рону, размахивая руками, и оба выглядели так, как и должны были выглядеть семнадцатилетние мальчишки в начале выходного дня. Нормально. Живо. Будущее у них пока ещё ощущалось длинным.              — Ты идёшь? — окликнул Рон, заметив её.              Она улыбнулась. Автоматически. Привычно.              — Сейчас, — ответила она и поправила значок старосты на мантии, будто это имело значение.              Кто-то из младшекурсников подбежал к ней с вопросом о списках на выход в Хогсмид. Она ответила чётко, по делу, не задумываясь. Проверила фамилии. Поставила галочку. Всё правильно. Всё под контролем.              Ни один взгляд не задержался на том, как она на мгновение обвела глазами гостиную. Не с тоской. Не с нежностью. Скорее с тихой фиксацией, как если бы она запоминала расстановку предметов в комнате, из которой больше не вернётся.              — Гермиона? — снова Гарри.              — Иду, — сказала она.              И это было правдой. Просто не всей.              Она развернулась к выходу первой, не оглядываясь, и шум гостиной тут же остался позади, будто его и не существовало.              Большой зал встретил её привычным шумом — тёплым, густым, почти уютным. Голоса накладывались друг на друга, посуда звенела, где-то смеялись чересчур громко, где-то зевали, не прикрываясь. Запах жареного хлеба и сладкой каши висел в воздухе плотным облаком.              Утро шло так, как и должно было идти.              Гермиона вошла вместе с Гарри и Роном, и ни один взгляд не задержался бы на ней дольше обычного. Она смеялась — чуть громче, чем требовала шутка, словно заполняя паузу, которой на самом деле не существовало. Отвечала быстро, легко, без запинок. Закатывала глаза, когда Рон в очередной раз говорил что-то с набитым ртом.              Она была именно такой, какой от неё привыкли видеть.              Руки двигались автоматически. Тарелка. Вилка. Кружка. Холод металла отчётливо упирался в пальцы — почти навязчиво, чтобы сомневаться в нём. Она отломила кусочек тоста и заставила себя жевать медленно, чувствуя, как крошки царапают нёбо. Это заземляло.              Вот это — настоящее.       Вот это — здесь и сейчас.              Взгляд старосты включился сам. Кто уже на месте. Кто опаздывает. Кто из младших снова пересел не туда. Она мысленно отметила несколько фамилий — проверить перед выходом, напомнить о правилах, не забыть пересчитать.              Всё шло по списку. По порядку.              И только потом — будто между делом, будто случайно — её внимание соскользнуло в сторону.              Кэти Белл.              Она сидела за своим столом, склонившись к подруге, оживлённо что-то рассказывая. Щёки разрумянились от тепла, волосы выбились из причёски, жесты были резкими от смеха. Ничего тревожного. Ничего неправильного.              Живая. Целая. Настоящая.              Гермиона поймала себя на том, что смотрит дольше, чем стоило бы. Не с ужасом. Не с отчаянием. С тем странным вниманием, которое возникает, когда знаешь: это — ещё не конец, но уже и не начало.              Кэти откинулась назад, смеясь, и на мгновение их взгляды встретились. Улыбка — лёгкая, искренняя, ни к чему не обязывающая.              Гермиона ответила тем же.              Ни один взгляд не задержался бы на этом жесте. Ни один не прочёл бы в нём того, как на долю секунды она перестала дышать, а потом так же спокойно выдохнула.              — Ты сегодня подозрительно бодрая, — заметил Рон, ковыряясь в тарелке. — Хогсмид так вдохновляет?              — Возможно, — пожала она плечами. — Есть причины.              Гарри бросил на неё быстрый взгляд — внимательный, цепкий, — но она уже отвлеклась, поправляя мантию и допивая сок. Тыквенный вкус был чрезмерно сладким.              Она подумала, что тело почему-то очень старательно запоминает это утро: шум, тепло, вкус, вес кружки в ладонях. Мысль была странной, и она тут же оттолкнула её.              Не сейчас.              — После завтрака разделимся, — сказала она буднично. — Мне нужно зайти в «Три метлы». Дела старосты.              Фраза прозвучала ровно, без акцентов. Лишних вопросов не последовало.              — Тогда мы посмотрим мётлы, — кивнул Гарри.              — Отлично.              Она встала первой, собирая вещи. Движения были точными, выверенными, будто она знала: времени на ошибки сегодня не будет.              Когда они направились к выходу, Гермиона на секунду задержалась, бросив ещё один взгляд в зал. Всё было на своих местах. Всё шло как обычно.              И именно это ощущалось самым странным.              Утро продолжалось.       Мир не спешил рушиться.              И от этого становилось ясно: когда что-то всё же произойдёт, оно случится так же тихо и буднично, как начинается любой выходной день.              

***

             Утро было ясным. Таким обманчиво лёгким, каким оно бывает только перед тем, как что-то идёт не так.              Из высокого окна кабинета Дамблдор видел дорожку, ведущую к воротам. Троица двигалась по ней шумно, неровно, сбиваясь в кучу. Гарри что-то говорил, Рон смеялся громко, Гермиона шла рядом, чуть впереди, размахивая руками, что-то объясняя. Со стороны — обычное утро. Обычный выход в Хогсмид.              Дамблдор смотрел долго. Не следя за каждым шагом, а будто запоминая саму картину.              Рядом, почти не двигаясь, стоял Северус Снейп. Его взгляд тоже был направлен к окну, но лицо оставалось жёстким, собранным, лишённым всякой сентиментальности.              — Это действительно необходимо? — спросил он наконец.              Вопрос прозвучал ровно. Без обвинения. Без эмоций. Как констатация сомнения, которое не отпускало.              Дамблдор не ответил сразу.              — Девочка уже сделала свой выбор, — сказал он тихо. — Нам остаётся только ждать.              Снейп едва заметно сжал губы. Он ничего не сказал, но в этом молчании было больше несогласия, чем в любом споре.              Дамблдор отвернулся от окна и медленно подошёл к омуту памяти. Серебристая нить мысли возникла между пальцами легко, почти привычно. Он задержался на мгновение, словно взвешивая, стоит ли.              Потом позволил воспоминанию соскользнуть в глубину.              — Я тоже умею ошибаться, — произнёс он тихо.              Слова растворились в воздухе. Омут памяти замер, принимая новую ношу.              За окном троица скрылась за поворотом дороги.       

***

      Дорога в Хогсмид начиналась так же, как всегда.              Снег был утоптан десятками ног, плотный, сероватый, с тёмными вкраплениями там, где кто-то оступился или остановился слишком надолго. Воздух резал щёки, но не зло — привычно, почти заботливо. Зима вела себя прилично, будто старалась не мешать.              Гермиона шла между Гарри и Роном, чуть впереди. Она говорила, смеялась, поправляла шарф, одёргивала перчатки. Всё — автоматически. Всё — выверено. Ни один жест не выбивался из ритма.              Рон что-то рассказывал про мётлы, Гарри отвечал вполуха. Гермиона кивала в нужных местах, вставляла короткие реплики — ровно столько, чтобы оставаться частью разговора. Ни больше. Ни меньше.              Мир был слишком ощутимым.              Ремень сумки тянул плечо. Шерсть перчаток царапала ладони. Камешек под подошвой мешал шагу, и она машинально сместила вес, чтобы не натереть ногу. Эти мелочи цепляли сильнее мыслей. Держали здесь.              Перед первыми домами Хогсмида она остановилась.              — Я сразу в «Три метлы», — сказала она буднично. — Дела.              Фраза легла ровно, без акцентов. Ни один взгляд не задержался на ней дольше положенного.              — А, да, — кивнул он. — Мы тогда заглянем к Зонко. Рон обещал ничего не взрывать.              — Ничего не обещал, — возмутился Рон, но уже улыбался.              Гермиона снова рассмеялась. На этот раз тише. Ровнее.              — Тогда увидимся, — сказал Гарри.              — Увидимся, — ответила она.              Слово прозвучало легко. Почти невесомо.              Они разошлись просто, без оглядки. Их шаги растворились в шуме улицы, в голосах, в лязге дверей, в запахах горячего масла и сладостей.              Гермиона постояла секунду, позволяя толпе пройти мимо. Кто-то задел её локтем. Кто-то извинился. Кто-то рассмеялся.              Она повернула к «Трём мётлам».              Вывеска скрипнула на ветру. Окна светились тёплым жёлтым светом. От двери тянуло запахом пива, сахара и чего-то тягучего, приторного. Ириски с тянучкой. Мысль всплыла неожиданно, почти не к месту, и она едва заметно усмехнулась.              Снег под ногами хрустнул особенно громко. Она вздрогнула — не от страха, от резкого звука — и тут же выпрямилась.              Всё в порядке.              Люди заходили и выходили, стряхивали снег с мантий, смеялись, спорили. День шёл своим чередом. Ничто не намекало на то, что сегодня что-то может пойти иначе.              Гермиона сжала пальцы в перчатках. Ткань была плотной, тёплой. Слишком реальной, чтобы сомневаться в ней.              Она сделала шаг к двери.              И ещё один.              Со стороны она выглядела обычной Гермионой Грейнджер: старостой, подругой Гарри Поттера, девочкой, которая зашла в паб по делам.              Ничто в её походке не выдавало, что это утро она внутренне отметила как последнее, в котором всё ещё можно было бы повернуть назад.              Но она уже не верила.              Дверь распахнулась, и тёплый воздух ударил в лицо резко, почти грубо.              Запахи накрыли сразу: горячее пиво, сахар, дрожжи, дым от камина, сладкая тянучка ирисок. Шум голосов, смех, звон кружек, движение — всё это хлынуло наружу, как живая волна.              Гермиона остановилась на пороге.              Всего на секунду. Не дольше. Со стороны — обычная заминка, когда глаза привыкают к свету после улицы, когда нужно стряхнуть снег с рукавов. Никто не обратил бы внимания. Ни один взгляд не задержался.              Но внутри время странно растянулось.              Тепло обволакивало кожу, а холод ещё держался под одеждой, цеплялся за спину, за запястья. Эти два ощущения не хотели сходиться, существовали одновременно, как будто тело застряло между «уже» и «ещё нет».              Она подумала, почти отстранённо:       Вот так и выглядит выбор.              Не громко. Не торжественно. Без музыки и ясности. Просто дверь, шаг и чужая жизнь, продолжающаяся как ни в чём не бывало.              Ей вдруг захотелось оглянуться.              Не потому что сомневалась. Потому что привычка. Потому что всегда, когда было страшно, она проверяла, рядом ли Гарри. Рядом ли Рон. Рядом ли хоть кто-нибудь.              Она не оглянулась.              Вместо этого она медленно разжала пальцы. Только сейчас заметила, что сжимала край сумки через чур крепко. Кожа под перчаткой ныла, будто напоминая: ты здесь. ты живая.              Эта мысль не принесла утешения.              Где-то внутри, глубоко и тихо, уже было знание, которое не требовало слов: дальше всё пойдёт без неё так, как всегда и шло. Смешно. Громко. Обыденно.              А для неё — иначе.              Гермиона сделала вдох. Не глубоко. Просто достаточно, чтобы шаг не выглядел нерешительным.              И переступила порог.              В «Трёх мётлах» было тепло и шумно, как всегда по субботам. Голоса наслаивались друг на друга, смех перекрывал звон кружек, и запахи — сладковатый хмель, пряности, что-то жареное — собирались в плотный, почти вязкий воздух. Гермиона позволила этому накрыть себя, как укрытию.              Сначала — никаких резких движений.              Она подошла к стойке, заказала сливочное пиво. Голос прозвучал ровно, привычно, будто этот момент ничем не отличался от десятков таких же. Когда тёплую кружку поставили перед ней, она обхватила её пальцами. Тепло обожгло ладони — слишком ощутимо, слишком настоящее.              Она не сразу выбрала место.              Прошла дальше, как будто раздумывая, потом остановилась у небольшого столика сбоку — так, чтобы видеть и вход в зал, и коридор, ведущий к туалетам. Не лучшее место. Зато нужное. Достаточно близко. Достаточно в стороне.              Она села.              Кружка дрогнула в руках, едва заметно, и звук утонул в общем гуле. Или утонул бы — если бы кто-то вообще прислушивался. Гермиона этого не заметила. Она просто выдохнула. Не глубоко, не резко — обозначила паузу, как ставят точку в конце фразы.              Первый глоток был осознанным. Сладко. Тепло. Чуть приторно. Она заставила себя пить медленно, чувствуя, как жидкость скользит по горлу. Тело откликалось охотно, почти благодарно.              Она подняла взгляд.              Дверь в зал открывалась и закрывалась. Люди входили группами — шумно, беспечно, оглядываясь по сторонам. Гермиона скользила по ним взглядом, не цепляясь за лица. Поток. Фон. Всё — не то.              Чей-то смех прозвучал резко, и на секунду она потеряла нить мысли. Сердце ударило быстрее, но она тут же подавила это, почти машинально. Контроль возвращался легко.              Время вело себя странно. Оно не тянулось и не летело — просто расползалось между ударами сердца, теряя очертания.              Она знала, что ещё рано.              Кэти и её подруга не придут сюда сразу. Сначала — лавки, разговоры, смех, ощущение свободы от школы. Порядок был знаком до боли. Она уже видела его. Уже проживала.              Гермиона отпила ещё раз. Кружка стала заметно легче, и она уловила это с холодным удовлетворением. Всё должно выглядеть нормально. Она должна выглядеть как одна из них. Как девочка, зашедшая согреться и переждать друзей.              Дверь снова скрипнула.              Она вздрогнула — почти незаметно, но сердце снова сбилось с ритма. Пусто. Не они. Она позволила этому пройти, не задерживая ощущение, словно пропускала волну сквозь себя.              Мысль скользнула сама собой: ждать — тоже действие.              Она поставила кружку на стол аккуратно, без звона, и сложила руки на коленях. Пальцы сжались, разгладили складку на мантии, снова замерли. Движения были точными, выверенными, как у человека, который давно решил, что паника — непозволительная роскошь.              Она снова посмотрела на коридор.              Гермиона знала: когда Кэти появится, она это почувствует. Не увидит — почувствует. Как смещение в воздухе. Как тонкий, неправильный щелчок внутри, после которого всё станет предельно ясным.              Пока же жизнь в пабе шла своим чередом — обычная, громкая, слепая к тому, что совсем скоро кто-то сделает шаг не в то время и не в то место.              А она сидела и ждала.              Она уловила это ещё до того, как увидела.              Смех — чуть громче нормы, будто кто-то старался перекрыть пустоту. Шаги — быстрые, лёгкие, уверенные в том, что впереди обычный день. Голоса доносились с неприятной отчётливостью, как если бы слух обострился сам собой.              Кэти Белл вошла в зал вместе с подругой. Лианна, Лин — лицо знакомое, но не за что зацепиться, как за имя второстепенного персонажа, который существует только до нужного момента. Они остановились у стойки, заказали сливочное пиво. Кэти наклонилась ближе, что-то сказала, и Лианна фыркнула от смеха.              — Я сейчас, — бросила Кэти легко, уже отступая. — В уборную.              Гермиона услышала это с болезненной ясностью. Не как часть разговора, а как сигнал.              Она не двинулась сразу.              Дала Кэти сделать несколько шагов. Дала расстоянию сократиться до нужного. Сердце билось ровно, пугающе спокойно, будто всё уже было решено где-то вне её тела.              Когда Кэти поравнялась с её столиком, Гермиона поднялась первой.              Резко, но без суеты. На полшага быстрее, чем требовала вежливость.              Кэти машинально отступила, брови её дрогнули — на долю секунды в глазах мелькнуло недоумение. Не страх. Не подозрение. Просто крошечный сбой в привычном ходе вещей.              — Извини, — сказала Гермиона с короткой, почти автоматической улыбкой, уже проходя мимо.              Улыбка была настолько обычной, что в ней невозможно было прочесть ничего лишнего.              Она не оглянулась.              Дверь уборной закрылась за ней с сухим, резким щелчком, звук ударил по нервам сильнее, чем ожидалось. Внутри было неправдоподобно тихо. Даже воздух казался застывшим, плотным, как в помещении, где давно никто не дышал полной грудью.              Мадам Розмерта стояла у дальней стены.              Прямая. Неподвижная.              Свет ложился так, что её лицо выглядело странно сглаженным, лишённым привычных складок, эмоций, жизни. Не было ни усталой доброжелательности, ни ироничной тёплой насмешки. Взгляд скользил мимо Гермионы, словно та находилась не перед ней, а где-то сбоку от реальности.              Розмерта повернулась.              Движение было рваным, будто кто-то дёрнул её за невидимые нити, забыв о плавности. Плечо дёрнулось, рука поднялась с задержкой в полсекунды.              — Возьми, — сказала она.              Голос звучал неправильно. С лёгкой хрипотцой, глухо, без интонаций, словно слова выталкивались не из горла, а из пустоты внутри.              Она протянула свёрток.              Пальцы дрожали. Не от напряжения — от отсутствия чего-либо за этим движением. Как у куклы, которой забыли вложить смысл.              — Отнеси Дамблдору.              Не просьба. Не объяснение. Приказ, произнесённый так, будто вопрос выбора никогда не существовал.              Гермиона взяла свёрток.              В тот же миг что-то в мире сместилось, как если бы пол ушёл на полтона вниз. Вес оказался больше ожидаемого, но не физически. Это была тяжесть решения, которое нельзя передать дальше, не изменившись.              Ткань холодила ладони. Невозможно настоящая, чтобы сомневаться.              Розмерта уже отворачивалась. Движение — такое же обрывистое, пустое. Ни взгляда вслед. Ни тени колебания.              Где-то за стеной хлопнула дверь, послышались шаги, чей-то смех — резкий, неуместный, почти болезненный.              Гермиона осталась стоять.              И впервые за всё утро поняла: ждать больше нечего.              Это уже не подготовка.       Это действие.                     Она вышла в зал.              Дверь закрылась за её спиной неправдоподобно громко, будто замок решил зафиксировать момент. Гермиона на секунду задержалась, пропуская Кэти. Та прошла мимо, не глядя, уже мыслями где-то дальше, в обычном дне, где с ней ещё ничего не случилось.              И не случится.              Гермиона подхватила сумку. Ремень холодно скользнул по ладони, привычный вес лёг на плечо, заземляющее, почти успокаивающе. Она вышла из «Трёх мётел». Когда дверь закрылась за ней холодный воздух ударил в лицо сразу, без предупреждения.              Малфой.              Он стоял у края улицы, словно оказался здесь случайно, словно не ждал — и именно этим выдавал ожидание. Дневной свет делал его лицо резким, истончённым, почти болезненно прозрачным. Их взгляды встретились.              Он кивнул.              Медленно. Осторожно.              Гермиона не двинулась.              И тогда его взгляд сместился.              Не на сумку — ниже. К её руке. К свёртку.              Она увидела это с пугающей чёткостью.              Как у него расширяются зрачки — до чёрных кругов, поглотивших серый цвет радужки.       Как кровь уходит с лица, оставляя серую, почти восковую бледность.       Как он снова поднимает взгляд — уже не просто на неё, а прямо ей в глаза.              Он сделал шаг вперёд. Руки вытянулись почти инстинктивно, будто тело действовало раньше разума.              Дыхание сбилось.              Решение было принято не здесь. И даже не сегодня. Оно было принято в тишине, где взрослые решили, что это допустимо.              Она развернулась и пошла в сторону Хогвартса.              За спиной раздались шаги.              Малфой шёл за ней.              Сначала быстро. Потом быстрее. Когда она ускорилась — он ускорился тоже. Когда она почти перешла на бег — он побежал.              Дорога тянулась между деревьями, слишком открытая, слишком пустая. Хогсмид остался позади, Хогвартс всё ещё был далеко. Они находились в промежутке. В нигде.              Там, где и происходят такие вещи.              Гермиона остановилась и резко развернулась.              — Что ты от меня хочешь? — спросила она. Голос прозвучал хрипло, но не дрогнул.              Малфой остановился в нескольких шагах. Грудь тяжело поднималась, взгляд был лихорадочным, почти испуганным.              — То, что у тебя в руках, — выплюнул он. — Не принадлежит тебе.       Пауза.       — Отдай это мне.              Гермиона посмотрела на свёрток.              Потом — на него.              — Кто-то должен был это сделать, — сказала она тихо. — И это сделаю я.              Он шагнул ближе.              — Нет, — резко сказал Малфой. — Ты не понимаешь.       Ещё шаг.       — Кто угодно, но не ты. Ты не знаешь, во что ты ввязываешься!              — Я как раз-таки знаю, — перебила она.              Он дёрнул её за руку — рывком.              Пальцы вцепились выше запястья, жёстко, требовательно, оставляя ощущение чужой силы, не рассчитанной на аккуратность.              — Нет, Грейнджер, — прошипел он, почти в лицо. — Ты ни хера не знаешь! Просто отдай мне это и забудь всё, что здесь произошло.              Гермиона дёрнулась, пытаясь высвободиться, одновременно нащупывая сумку. Движения стали резкими, несогласованными. Свёрток скользнул.              Ткань натянулась и с тихим, почти интимным треском порвалась.              Звук был как сломанная струна. Короткий. Резкий. Необратимый.              Её пальцы едва коснулись металла.              Сначала был холод.              Будто что-то чужое проникло под кожу, мгновенно, без боли, с ледяной точностью. Как прикосновение к зимнему железу языком.              Потом — огонь.              Он вспыхнул сразу, поднялся по венам, как расплавленное стекло, заливая грудь, горло, голову. Воздух вырвался из лёгких хриплым, надломленным звуком.              Она даже не успела закричать.              Сила рванула её вверх, вырывая из тела, ломая связь с землёй. Всё выгнулось, потеряло форму, перестало быть управляемым. Проклятие разливалось слоями — тяжёлыми, неумолимыми, стирая границы между болью и сознанием и сжигая все на своем пути.              И всё это — как сквозь толщу воды.              Где-то далеко — крик Малфоя. Его голос ломался на гласных, будто он пытался сказать что-то важное, выговорить имя, но слова тонули в её молчании.              Наконец — невесомость.              Тело перестало быть её телом. Боль перестала иметь направление. Осталось только падение — без дна, без конца.              Выбор был сделан давно.              Но не ею.              И не сегодня.              Но именно она держала его в руках, когда мир раскололся.