Часть 1

      «Предназначенное расставанье обещает встречу впереди.» из стихотворения С. А. Есенина «До свиданья, друг мой, до свиданья…»       Спина затекла, и световые мушки прыгают перед глазами. Сколько там натикало? Три часа ночи! Блин, я собью себе режим сна, а скоро опять концерты. Ничего страшного, за пару дней втянусь и перестану сидеть за компом так долго. Ещё пара кадров. Перенесу всё из карандаша и лягу. А этот набросок я не помню. Похож на старый самодельный значок группы. Что за чёрт? Он мажется. Ещё и какой-то текст сзади. Вот ведь чушь. «Пойми, где ошибся. Или я тебе покажу. Время пошло.» Особо же не пили на Новый год. Почему я не помню, как это написал? Так, стоп, это не мой почерк. Больше на Михин похож: прыгающий и с зачёркиваниями. Кто из парней прикололся? Или Агата. Бред полный.       — Бред! Полный бред! Андрей, это хуже современной попсы. Ты в музыку даже не попытался попасть. Не то вообще. Такие слова меня не устраивают. Переделаешь и эту песню, и вчерашнюю. Она тоже для альбома не годится. Хрен с тобой, я уже и на упырей согласен, если тебя сейчас от них колбасит. Лучше, чем бессвязные лозунги.       — Саш, что ты ему объясняешь, словно адекватному? Он опять бухал с безработными дружками всю ночь. Пахнет, как от бомжа. Переоделся бы прежде, чем на базу приходить. Автобус снова весь провоняет. Пусть своим ходом добирается. Отдельно от нормальных людей.       — Яш, ну он же тоже в группе. Попроси кого-нибудь сгонять ему за чистой одеждой, раз тебя не устраивает. А он по дороге проспится. Не первый раз.       — Вот именно, не первый и не последний. Почему мы вообще терпим его закидоны? Пусть сначала притормозит с бухлом, а потом в тур едет. А то поёт он, как самец оленя во время гона.       — Олени то ли мычат, то ли хрюкают. И у них достаточно глубокий голос, бывает и протяжный. И силы хватает.       — Саша, ты издеваешься? Ещё скажи, что богатый тембр. И изящная внешность. Только разных оленей мы ещё и не обсуждали. И слова его, кстати, с твоей музыкой всегда не сильно в ладах.       — Я подстроюсь, Яш. Всё нормально. Тексты он регулярно приносит. Немного подправить, и даже сегодняшний сойдёт, в крайнем случае. И на концерты, в том числе на него, ностальгирующие тянутся, нельзя без его присутствия в туре. А так все мы не худеем и не молодеем.       — Что, Князь подворотен, глазами хлопаешь? Опять фронтмен твою спину сутулую прикрывает? Зарядку по утрам делать не пробовал? Для осанки и фигуры. В мерче будешь ходить. Бирюзовый подойдёт к твоей опухшей зеленоватой роже. Да шевелись ты, давай. Ещё не выедем из-за тебя вовремя.       — Не дёргай ты его, Яш, он не на шарнирах. Ключицу ненароком повредишь. Не все готовы, как ты, с гипсом скакать. Успеем всюду. Пять минут ничего не решат. Пусть спокойно переоденется.       — Почему, Саша, напомни, мы перед ним все на цыпочках ходим? Что Андрей великого сделал за это время? Если бы не…       — Яша, хватит! Ты меня уже накрутил. Достаточно на сегодня.       — Ну супер! Квасит он, а влетает по жизни мне. Как же вы меня все достали со своей терпимостью!       — Яша, подожди. Яша! Обиделся опять. Андрей, ты, правда, завязывал бы так накидываться. У тебя уже кровь в жилах вся проспиртованная. Загорится, если спичку поднести.       — Так не подноси её.       — Что ты сказал?       — Ты меня услышал. А нет, значит, слух проверь.       — Я за тебя, Князь, впрягаюсь очередной раз, а ты…       — Руки тебе не целую в благодарность? Ну, извини, жизнь — несправедливая штука. Каждый сам за себя.       — Ты борзый сегодня. Не ложился ещё?       — Что происходит, Ре… Саша? Включил заботливый режим? А потом прокинешь снова? Больше я на такое не поведусь. Не хочу я никуда ехать. Дома просплюсь. Без ваших советов. И тексты я тебе писать не буду. Обойдёшься. А вы как-нибудь сами справитесь, своими силами.       — А теперь ты, Андрюха, меня послушай. Если ты меня разозлить надумал, то я очень не советую. Силой тебя ещё не кодировали, но примерное представление уже есть. Будешь, как ручная обезьянка, обитать между репетиционной точкой и гастрольным автобусом. Тем более опыт нашего первого года имеется. Капельницы, как ты знаешь, у нас все мастера ставить. Протрезвеешь быстро. А твоя доверенность на весь твой гонорар всё равно на меня. Ты только условно вменяемый солист. И если не хочешь реально закончить в психушке, выбирай выражения.       — Вот теперь больше похоже на правду. А то тошно было от твоей мнимой елейности. Прямо строгий начальник, который просрал все сроки по заказу и теперь пытается играть в добряка. Не очень получается. Раздвоённый язык хорошо заметен.       — А ты у нас ангел, что ли? Пятнадцать лет не просыхаешь. Кому у нас начальником быть, если ты официально по документам с головой не совсем дружишь? Даже руки вон уже перестал мыть. Как из какой-то грязи вылез, так и явился с пятном на ладони. Тебя в следующий раз с вшивыми забулдыгами в районный алкоприёмник положат, а не в элитный рехаб. Докатишься до своего звёздного часа.       — Заткнись, Саша. Ещё, блин, с моим теперешним счастьем сбудется и это твоё пророчество.       Помолчал бы он, действительно, хоть пару минут. Как же гудит моя башка. Просто трансформаторная будка. А это не грязь на руке, Реник. Мы же великие моряки, судя по нашему названию на переодетой байке, так включил бы воображение. Это не просто круг из сажи, а настоящая чёрная метка. Прямое обвинение. Позорный знак подлого предателя. Вызов на очную разборку. Персональный пропуск на эшафот. И пока присуждённое наказание не закончится, метка, я уверен, не смоется. Даже вместе с кожей. Спасибо, Мих. Ты бы хоть выбрал для меня приключение со своим участием. А то я вообще не понимаю, что мне показывают. Тупой я, дружище. Мне бы яснее.       — Яснее сделай. В смысле, не такую подкопченную кожу. А то он смуглый у тебя получается. А Князь никогда такого оттенка не был.       — А ты, Миш, через столько лет сильно чётко помнишь? Он вроде загорать не отказывался. Ты из него Белоснежку сейчас сочинишь. То похудей, то волосы нарасти, то бледнее нужно. И по высоте он явно меньше был.       — Да ты гнома, ё-моё, уже из него соорудил, Яша. Точно не ниже тебя. Он почти с меня ростом был на сцене. И фигурой похож.       — И лицом ещё скажи. Двухметровый братец-кролик. Мы Лёшину голограмму делаем или всё-таки Андрея?       — Так я тебе и говорю, что в типаж ты не попал. Светлее он должен быть, понимаешь?       — Ну не профессиональный я разработчик. И вообще за такой короткий срок проще было живого двойника найти или актёра загримировать, а не его компьютерную копию сделать. И там бы уже ты разбирался на кастинге, достаточно ли претендент славянского происхождения.       — Да не в этом дело, я совсем про другое…       Народ, вы задрали ругаться! Парни! Ребята? Яша? Миша? Почему вы не реагируете? Вы меня что, не слышите? Я реально голограмма, что ли? Ага, Яша там что-то колдует на экране, а у меня внутренности, как на мясорубке, перекручивает снова и снова. И лицо чесалось, когда они про оттенок кожи говорили. Неприятное ощущение чего-то прилипшего к щеке, но руку я по своему желанию поднять не могу. Я вообще не могу двигаться самостоятельно. И, как раньше стало понятно, говорить.       — Миш, хочешь послушать, как он говорит? Из его интервью нарезки. Должно быть забавно. Может, про туалетную бумагу расскажет.       Забавно тебе, Цвиркунов? П....., губы теперь шевелятся, и я реально что-то про бумагу несу. Правда, без всяких эмоций, чисто механически. Робот Князев. И двигаюсь так же. Головой трясу, как будто в припадке. Это больше на Ренегата похоже, чем на меня. А ещё это мучение. Моё тело мне не принадлежит. Я заперт внутри электронной модели. Но при этом опять правая ладонь в саже. Чёрная метка на месте. Как эти кукловоды ещё не попытались её замазать? Или как до реальных отличий доходит, так для них это не важно как-то выглядит.       — Неважно как-то выглядит. Андрюха совсем другой был.       — Это ты просто его идеализируешь. А цифровой слепок точен.       — Ну пусть он тогда у тебя психует и матерится. А потом внезапно замолкнет, типа дуется. Больше бессвязной околесицы. Потом рисуется для зрителей. И не такой чистый голос должен быть. Подседать уже с середины концерта. И обрывать ноты, а не как на студии, понимаешь, Яша?       Вот как я веду себя по твоему мнению. И плохо пою, и сценический образ утрированный. Психует и матерится, значит? А ты меня ни с кем, Горшок, не перепутал?       — А ты меня, Князь, ни с кем не перепутал? С благотворительной организацией там или с домом милосердия? Хватит меня призывать в любой удобный только тебе момент. Я не буду больше тебя просто так прикрывать. И прибегать по твоему щелчку пальцами. Работа прежде всего. Ты мне был другом в ранней юности, а сейчас просто рядовой приятель. И не самый обязательный к наличию. Да ты хоть рот прикрывай, когда кашляешь, мало ли зараза какая.       — Я, Миха, сейчас от болевого шока сдохну прямо посреди улицы, мне даже говорить сложно, а ты мне нотации решил почитать о правильном поведении и разъяснить свою товарищескую иерархию? Немного не вовремя, я бы сказал.       — А я бы, Андрей, сказал, что ты сам виноват. Человек ты вольный. Хочешь колешься, хочешь лаком дышишь до аллергических приступов, хочешь руки в краске держишь, пока насмерть не въестся под кожу.       — С рукой случайно вышло. Я просто взял клочок бумаги, чтобы перерисовать. Метка сама отпечаталась.       — Сразу на стену дома? Питерским Бэнкси себя возомнил? Так не надо было перед актом вандализма мешать ацетон с героином. Хотя бы полицейских за спиной заметил бы. Я не стану и дальше подтверждать твою сомнительную личность. Определяйся, кто ты, без моего участия.       И именно поэтому ты, образно говоря, поменял меня местами с собой. С запутыванием следов и добавлением моих собственных качеств, но всё же погрузил в свои проблемы. Трижды. Мишка, я уже понял, что ты на меня очень зол. Но можно мне было хоть в одном пространстве обойтись без мучительных ощущений? А то я реально от боли сейчас загнусь. Мне пятна на руке бы хватило. Зачем было доводить до самого края? Типа, вот тебе, Андрюха, поломанный организм, добитый наркотой, покажи, как надо поступать? А не с одной ли линии мы стартовали в училище? Это ведь не совсем честно, теперь пытаться выбить себе фору. Ну ладно, вернёмся к увиденному. Во втором мире я уже мёртв, в этом я, судя по всему, скоро буду умирать. В первом я тоже на дне. Надеюсь, трейлеры завершены, и я не окажусь в очередном киноужастике с жуткой болезнью или маньячным окружением. А в моём мире тебя можно ожидать, чтобы я тоже мог поглумиться всласть? Это по-дружески, конечно. Высшая справедливость в твоём понимании? Мне совсем не досталось, да, Мих? Виноват, что живой? А не пошёл бы ты? Не хочу твоих показов, это галлюцинации больного воображения. Просто мимо. Стереть, как воспоминания о последнем совместном альбоме. Убирай свою метку с моей руки, я тебе не Пожиратель Смерти. Меня твой спектакль не устраивает.       — Спектакли опять свои устраиваешь, Князев? Грузись живее, отъезжаем.       — Я, Цвиркунов, никуда не еду.       А сильный он. Закинул меня в автобус, как гитару свою. Почти не напрягаясь. Так, и правда, до сломанной ключицы можно договориться. Ещё будешь выступать, Андрей, или уже смиришься с прыжками по мирам? Нигде я здесь собой не управляю. Моя позиция заведомо ущербная. Вот такие условия игры. Нужно действовать по-другому. Но, значит, чтобы наблюдать за мной, Горшенёв должен быть жив и в этом мире. Фишка же в том, что ему вроде как хорошо, а мне плохо. Палач наблюдает за казнью. Контролирует через чёрную метку. Смешно, Миха. Я тебе преступник, чтобы меня клеймить? Так надо было сразу лилию на плече выжечь, чтоб не мелочиться. Посмотрел бы я на ваши рожи, когда вам надо было бы прокомментировать такую ситуацию. Особенно на Ренегата.       — Да отпусти ты меня уже, Цвиркунов. Всё, сел, доволен? Блокнот мой с карандашом гони обратно. И всё остальное, что ты достал из карманов, включая бутылку.       — Выкинул на точке. Вместе с твоим пропахшим мышами барахлом.       — Отлично. Тогда отдавай своё. Мы же одна группа, да, Яша? Всё по справедливости. И меня просто чёрный устроит. Раз с красным нет мерча.       — Князь, ты…       — Да, Князь — это я. А не ты. И поэтому ни в мои вещи, ни в мои записи ты больше никогда не лезешь, понятно? Даже если тебе кажется, что я не в себе. Даже если у тебя тоже есть доверенность. Я бы сказал, особенно если у тебя она есть.       — Хоть бы раз побыл на моём месте, по-другому бы заговорил.       — Мне своего хватает. Ты сам сядь, что мельтешить зря. Ладно, забей на бумагу, в телефоне запишу.       — Новые футболки к концерту подвезут. Выберешь, какая тебя устроит. Алкоголь я тебе не дам.       — Хорошо, переживу. Яша, угомонись с поисками, я пошутил. Всё нормально, не рассыплюсь в прах от неправильного цвета костюма.       — Скотина ты, Андрей. Удивительно, что я за пятнадцать лет ещё аккорды не забыл.       — Так повторяй, б…., их периодически. Ты музыкой вообще занимаешься или только за мной тенью ходишь? Своей жизни совсем нет? О, гордость таки взыграла. Приятного отдыха, Цвиркунов!       Не прав я, конечно. Яша здесь прямо наседка, всё отслеживает. Пока остальные якобы творчеством заняты. Тяжёлая это ноша, и не каждый потянет. Но если он сам в надзиратели записался, так чего возмущается? Но где же Горшок тогда?       — Где тогда, Миша? Миша? Ау, Горшок, где тогда?       — Что, где?       — Голограмму разместить пространственно. Ты так мне и не рассказал ещё.       — Слева от меня. Как он обычно стоял.       — Неудобно будет. Всем придётся к Поручику переместиться, иначе их экран перекроет.       — А куда ты сам планировал, Яша? На пол положить, что ли? Ему место в любом случае нужно.       — Это не Андрей, Миша. Это просто его образ. Кустарная имитация.       — А нужно, чтобы был нормальный второй солист, Яша. Просто виртуальный.       — Эта хрень полсцены занимает. Если сдвинуть всю конструкцию к краю…       — Тогда он будет преломляться на музыкальном оборудовании. С извивающимися конечностями. И смысла в его присутствии не будет.       А в нём и так смысла нет. Портрет бы лучше на сцене повесили, раз я так нужен. Можно и слева от тебя, Мих. Класс, я ни рук, ни ног, ни языка вообще не чувствую.       — Такими темпами скоро чувствительность и не вернётся. Наверное, и солей ещё добавил сверху. Ты, Андрюха, с этим кашлем прямо булькающий суп с приправами.       — Скорее готовящаяся отбивная на доске, Миха, судя по ссадинам. Это меня так защитники порядка взбодрили или сам неудачно прошёлся?       — Никто тебя не трогал. Разве только коллеги по наркодиете. Они могут и людоедствовать.       — Смешно, прямо обхохочешься. Ты не видишь моего состояния? Меня дико морозит. Мозг скоро перестанет компенсировать эти судороги.       — Что, догнаться хочешь? Куда, то есть, во что интересно? У тебя рука почернела уже. А вены ещё живые есть где-нибудь?       Вряд ли. Раз я с трудом стою. Сомневаюсь, что ты хоть в чём-то пощадил моё тело. Отыгрываться, так по полной. А я сдохну от ломки или от передоза, Горшок? Какую гибель ты для меня выбрал? Ну без семьи и друзей точно. Значит, непроглядная тьма? И где состоится акт возмездия? В случайном притоне, возле какого-то гаража или в заблёванном сортире? На мало-мальски человеческое место я даже не надеюсь. Ещё и кашель этот надрывный. Это от рвоты или и по лёгким мне вдарили заодно?       — Ни лёгкого, ни тяжёлого. Даже пива не дам, Андрей. Ну хоть до концерта потерпи.       — Яша, а просто воды дашь? Я пить хочу. Пожалуйста.       — Новое слово в лексиконе, Князев? Таблетки какие-то запрятал? Без слюны не лезут?       — Обычная жажда.       — Сушняк.       — Пусть будет сушняк. Принесёшь?       — Сам возьми, сзади упаковка валяется. Проход в автобусе один, не потеряешься.       — А если не дойду и отниму у кого-нибудь заначку с градусом по дороге?       — Поручик тебя проконтролирует. Он как раз по центру сидит. Дай мне поспать, будь человеком! Это тебе пару часов на отдых хватает, остальные люди устают.       — Я тоже устаю.       — Тогда тем более, метнись по-быстрому и успокойся сам.       — А Ренегат где?       — Саша у дочки на выступлении был. На заправке нас нагонит.       — Яша, а тебя эти бесконечные переезды не напрягают?       — Не больше, чем твоя болтовня. Спокойной ночи, Андрей, и заткнись уже наконец-то. Пожалуйста. И руку, когда за водой пойдёшь, сполосни, смотреть невозможно.       А я вот как-то смотрю. В трёх разных вариантах. Укачивает, конечно, в автобусе зверски. Я бы от мятной жвачки не отказался. Надо всё-таки пройтись.       — Пор, что пожевать есть?       — Бутер с сыром. Колбасу резать надо. А пораньше ты не мог проголодаться? Чая могу налить из термоса.       — Кислого?       — Сладкого. С чабрецом.       — А чавкаешь ты чем?       — Сказал бы сразу, что жвачку ищешь. У Паши попроси. У меня закончились.       — Держи, автобусный монстр, всё никак не усядешься?       — Спасибо, Паш, я сейчас за водой и обратно.       — Я верю. Не навернись там в конце. Парни сумки в салон покидали.       Спасибо, что предупредили. Жаль, что поздно. А они гантели туда наложили или обо что я так ногой долбанулся? Блин, а негазированную воду нельзя было взять? Ещё и душ принял заодно. Частично выполнил Яшино поручение. А в этом мире не так и плохо, даже странно. Проверим, где тогда Миха.       «Почему ты меня везде заблокировал?» И каждый месяц я письменно повторяю одно и то же сообщение. Я бы себя тоже заблокировал. За спам. Где изобретательности хоть немного? Ну лет пять навскидку мы точно не общаемся. А может и больше. Надо разобраться. Или не стоит, раз меня так от старых сообщений плющит. Т… м…, только помереть мне и здесь не хватало.       — Яша, мне нехорошо. Когда уже заправка?       — Похмелье догнало? Могу от головы шипучку дать, полегчает.       — В груди печёт. И дышать тяжело.       — Ясно, изжога. Не жри дрянь всякую. На, тебе, колёса от желудка. Не нагоняй панику, нет у тебя сердечного приступа. Мимика симметричная, и дикция, на удивление, чёткая. Не инсульт. Остановка через тридцать километров. Включи себе колыбельную, скоро доедем.       — А если ты…       — Я не ошибаюсь. Сосуды в норме. Холестерин эталонный. Печень только слегка увеличена. Давление в допустимых рамках. Доставать тебе всех нравится. А в остальном ты здоровее многих.       — Почему меня Горшок везде заблокировал?       — Ты хотел сказать, почему он всю нашу группу отправил на три весёлые буквы? Очень хотел вылечиться. В итоге мы без него три года справлялись. А потом он обиделся за то, что не потонули сами, и решил нас на место поставить. Наверное. Иначе его дальнейшие действия не объяснишь.       — Удалось?       — Ну с чем-то из старого репертуара мы уже вряд ли когда-нибудь выступим. Он его перепродал каким-то продюсерским выкормышам. Под ремиксы.       — Но слова же мои. А где-то и музыка.       — Андрей, не надо. Я погорячился днём. Хорошие у вас с Сашей песни. Даже для радиоэфира бы пошли. Клубы стабильно собираем. Иногда даже дворцы спорта в городах, где эстрадные звёзды не балуют визитами. Мы выжили, несмотря ни на что, и ты не скатился окончательно.       — А как же всегда желать лучшего?       — Бессмысленно стремиться к недосягаемой вершине. Это уже не наш уровень. Главное, что группа существует.       Миха, это мои песни. Я пою своё. Бывает, что с твоей музыкой, но пропущенное через мою душу. В это сложно поверить? Ты же сам создатель, почему ты мне отказал в этом праве? В нашем общем творчестве? В искреннем желании сохранить мост к молодым шутам?       — И ничего нельзя изменить?       — Хватит, Князев. Оставь Горшенёва в покое, если не хочешь получить очередной иск за преследование. Мы еле от предыдущих отбились. Он и так с барского плеча нам это название не забанил почему-то. Перестань к нему стучаться, он не откроет. Он из другой касты. Нам за тысячу перерождений до него не дотянуться.       — А есть темы, в которых ты не сечёшь, Яша?       — Как тебя усыпить, Андрей. Не бывает переезда, чтобы я рассвета не увидел. Включая зиму.       — Почему тогда ты не отсядешь в другой конец автобуса? Мест же хватает.       — А зачем? За столько лет я привык. На перроне только меня ты услышал. И не сделал последнего шага. И, кстати, внимательно слушаешь до сих пор. Я понимаю, что тогда внезапно стал его заменой. Но так и не врубился, почему. А теперь уже и неважно. С тобой бывает весело.       — Своеобразная похвала.       — Ну сферы интересов у нас с тобой, Андрей, всё-таки слишком разные. Но ты отходчивый, и тебя заболтать всегда можно. И Сашу ты от его загонов пролечиваешь быстро. И на самом деле спокойнее всех остальных переносишь любые трудности.       — То есть удобный в сотрудничестве?       — Да, вполне подходящее определение.       — Не похоже на закадычную дружбу.       — А смысл в ней, если с таким товарищем ты разбрехался на ровном месте на полтора десятка лет без права переписки?       — Это вдохновляет на песни.       — И на кинуться под электричку.       — Но я же по итогу живой.       — И по итогу продолжаешь своё дело.       — Просто как работу.       — Заправка, Князев. Ты очень хотел выйти.       — Яша, я не договорил…       — Яша, дай ты ему уже договорить, что ты вырубаешь запись посреди фразы?       — Миш, я не могу слушать сто раз одно и то же.       — Ты говорил, что он будет генерировать разные предложения.       — Чтобы посреди концерта слова сложились в полный бред? Я ещё раз повторяю, что в голограммах не профессионал. Сейчас чёткая речь хотя бы. Потом побалуешься. После выступления.       Побалуешься… Какие же вы лицемеры! Мне бы маленький сбой системы, чтобы вы послушали не это жалкое блеяние, а мои мысли. Неотцензурированные. Или удосужились хотя бы загрузить концертные приветствия, а не странные интервью. Для этого не надо суперквалификацию иметь. Просто найти адекватную запись. А так получается, что вы стремитесь показать меня идиотом. Возможно, я и не гений мысли, но и не попугай.       — Попугай меня ещё, Князев. Я не буду в неотложку звонить. Бесполезно. В свободную минуту ты свою очередную заначку оприходуешь, так зачем людей зря гонять?       — Затем, что мне реально плохо, Миша. И ни шутки, ни разговоры не работают. А ты способен мне помочь, поэтому я и прошу о помощи у тебя.       — А зачем мне, Андрей, быть очередной раз твоим спасителем? Ради чего? Какой в этом смысл?       А зачем мне быть безвольной жертвой? Вот это точно не имеет никакого смысла. Что бы с тобой не происходило, это не даёт тебе ни моральных преимуществ над другими людьми, ни ущербности перед ними. Ты злой или добрый, потому что сделал такой выбор. А не из-за зла или добра, сотворённого с или над тобой. Нет однозначного алгоритма поведения. С тобой поступили плохо или хорошо, значит, делай вот это. Не работает. Ни в одну сторону. Нормальные люди совершают дикие преступления, а злодеи спасают чужие души. И наоборот. Да и критериев нормальности тоже нет. Кто сказал, что является правильным? Для нас создавать песни — это норма, но делает ли это того, кто не занимается музыкой, ненормальным? И даже больше: ставит ли это меня или тебя выше других, признаёт ли особенным? Я думаю, что нет. Мы всегда так считали. И что тогда изменилось сейчас?       — Ничего, Андрей, не изменилось. Десять баллов пробка на кольцевой. Стоят оба направления. Мы вовремя проскочили. Приедет он с утра. Или к саунду. Если бы ты наш чат иногда открывал, был бы в курсе.       — Ты говорил, что Ре… Саша будет на заправке.       — Я твоей милостью тоже в переписку до остановки не заглядывал. Но если бы задался целью тебя надурить, то преуспел бы, можешь не сомневаться.       — А если он совсем не приедет?       — Я выйду и сыграю похоронный марш. Что ты тупишь, Андрей? Обойдёмся без одной гитары и без одного бэка. Бывают накладки. Ничего трагического.       — А без меня тоже обойдётесь и ничего трагического, Яша?       — Я бы сказал, что да. И без меня. Без Поручика уже сложнее. Но незаменимых по-прежнему нет. И незначимых тоже. Поэтому не прикидывай, где ближайший полустанок. Твои услуги у нас неплохо востребованы.       — А если я уйду?       — К кому? Миксовики тебя не возьмут. Староват уже.       — Создам свою группу. Другую.       — Сначала придумай, как её назовёшь. Не только все старые песни, но даже твоя фамилия во всех транслитерациях уже на Горшка записаны торговыми знаками. Сольно можешь петь, согласно паспорту. Группой нет. Он все варианты отрезал, я же говорю, недосягаемая высота.       Миха, я не сужусь бессмысленно. Только за то, что принадлежит мне по праву. Не отбираю чужое. Зачем преувеличивать? Или мне, чтобы тебя не рассердить, теперь не петь никогда?       — Не пел он, Яша, никогда весь концерт. Шатался в куплетах у меня за спиной. Ну или просто стоял рядом с микрофоном.       — А по ролям? А полностью свои? А если ты забывал текст?       — Если я забывал, то ты или Реник подхватывали в основном. А он делал страшные глаза.       — А когда ты был совсем не в состоянии петь, Миша?       — А когда он был совсем не в состоянии, Яша? Не то, что петь, но и стоять ровно.       — Миша, ну я же по записям склеиваю, а не сочиняю. Если есть его голос, значит, такой факт был.       — Может, и был, Яша. Но я знаю, что он не смог бы отыграть на нормальном кураже в одиночку.       Ты знаешь, что смог бы. Вернее, просто смог. Это было ещё при тебе. И когда ты болел, и когда я ушёл. Почему меня нет в этом мире? В первом ещё и электричка невнятная. Анна Каренина в мужском варианте. Обидели нежного мальчика, а согруппник его героически спас. А здесь что, Яша не остановил?       — Не остановил? Ты серьёзно, Князь? В клетку тебя запереть он должен был? Ещё и Яшу хочешь впутать?       — Ничего я не хочу, Миша, кроме какого-нибудь лечения. Загибаюсь я, прямо у тебя на глазах, но для тебя, видимо, очередная лекция сейчас важнее.       — Наша группа для меня важнее. На которую ты уже очень давно наплевал. Так вот знай, если твоя панихида внезапно совпадёт с концертом, то я не приду.       Хорошо, что я не могу проверить. А поверить уже почти могу. Что это не кара и не месть, а просто «Отвали от меня, Князев. Твои воспоминания мне противны. Я жалею о своём прошлом.» Угадал?       — Не угадал, Андрей. Я вычислил. Как для диссертации. Станцию ближе к его дому. Вероятное время. Именной поезд. Рассказал всем. Попросил тебя переубедить. Потом плюнул и поехал лично. Сашу взял с собой, чтобы он тебя вырубил, если уговоры не подействуют.       — Но на хрен мне это было, Яша? Я всё равно не понимаю, зачем эта дурацкая выходка на глазах у всех. Ещё и чтобы наверняка на учёт с головой поставили. Почему я просто не разозлился на его козлиное поведение?       — Не знаю. Зачем-то же ты сейчас дословно воспроизвёл его слова?       Миха, это же чушь. Я не говорил и не думал такого. Ты меня просто придушил своей активностью, и я пытался оправиться, как мог. Никогда я не жалел о нашей встрече. О существовании нашей группы. О том, что мы были друзьями. Ты всегда будешь для меня другом. Пока жив я, ты всегда останешься частью меня самого.       — Яша, а почему не спросить про части сцены у него самого? Обсудить, где бы он хотел стоять. Да и репертуар можно. Пожелания по песням или их порядку.       — Как ты себе это, Миха, представляешь? Спиритический сеанс? Или захватить Андрея в заложники?       — Ну он же у какого-то юриста подписал все разрешения на использование своего образа, значит, с людьми он контактирует. Может, он бы и нам в итоге показался.       Да ну на хрен, я живой, получается? Тогда зачем голограмма и почему они не сверятся по оттенку кожи с моими свежими фотографиями?       — Миш, он не хочет, чтобы его видели постаревшим. Даже мы. Если бы он желал поговорить с кем-нибудь, то вышел бы на сцену сам. И мне не надо было бы сейчас морочиться с голограммой. И вообще что может быть хуже потрёпанного и усталого кумира?       Человек, который перестал бороться окончательно. Отказался от любой помощи. Не потянулся к спасательному кругу. Я тебя не обвиняю. В конце тебе действительно не хватило сил.       Стой, ты серьёзно? Это размышления по итогу, а не в процессе. Я не вру, когда говорю о том, что не думал, что ты умрёшь. Ну поседел раньше срока, так всякое бывает. Даже в двадцать. И морщины на тонкой коже. Это всё неважно. Я надеялся не то, что на новую встречу, но и на совместные проекты в будущем. Я бы очень хотел спеть с тобой ещё не раз. Я не считаю, что тебе было пора уходить со сцены. Низкие голоса к этому времени только и распеваются. Даже не середина пути. Если бы ты меня спросил, я бы сказал, что и в шестьдесят ещё рано ставить на себе крест. А тогда мы едва по-настоящему повзрослели. Всего сорок. И даже до них ты не дотянул. И мне адски обидно от такого исхода. Я был готов к нему, как все близкие смертельно больных людей, но, как и большинство из них, не верил в несчастливый итог. Это не должно было произойти. Не тогда. Не с тобой.       — А с кем и когда ты готов обсуждать свою судьбу, Андрей?       — Ну уж точно не сейчас. Так ты вызовешь скорую или нет?       — Едет уже давно. А пока ты не занят ничем, может, задумаешься о своем будущем?       — Зачем, Мих, если оно здесь явно короткое и уже предрешено? На фига мне вглядываться в черноту?       — Может, если ты расставишь оставшиеся месяцы по вероятности доживания, то поймёшь, чем должен заняться на самом деле? Что важное, а что второстепенное? Что не заслуживает и толики внимания? Я не верю в церковь, но священники проговаривали с умирающими их жизнь. И называли вещи своими именами. Бежать от правды — это трусость.       А вот здесь ты прав. Наверное, я струсил. Но, Миха, я хоть и на совсем немного, но старше тебя. Как я мог обсуждать с тобой твою смерть всерьёз? Ты же не моя бабушка, чтобы это звучало, хоть и грустно, но закономерно. Я не мог поверить, что ты устал. У тебя были и мечты, и планы, и проекты. Ты был живым и настоящим, раздражающим и невыносимым, пугающим и трогательным.       Но да, ты действительно прав. Я внешне почти не узнал тебя нового, но я должен был постараться тебя понять. Мне и сейчас не хватает разговоров с тобой. Мой друг тоже в очень далёкой стране. Пожалуй, в самой дальней на данный момент.       — От кого угодно я мог ожидать такого, но не от тебя, Андрюха. Даже если это на самом деле было предложением фонда, это же бред. Я не Ленин, чтобы показывать мой труп всем страждущим. Я хотел… Вот именно, я хотел. У меня были желания. Даже, если я был голограммой. Я же тебя силой не заставил пойти со всеми остальными, не приковал за руку на репточке, чтобы ты не стал выступать на стороне. Не хватал за шею, принуждая петь в микрофон. Ну, может, и хватал, но без второй части. Я всегда старался услышать твои пожелания. А ты даже не удосужился поразмыслить над моими. Ты серьёзно решил, что я бы выступал с твоей группой? Под твоим именем и брендом, отказавшись от себя? Как часть шоу, ожидая, пока ты выйдешь? Это насилие, Князев. Ты меня использовал, и вот ведь удивительно, тебе не понравилось. Холодно как-то. Без огонька. А если б теплее было, то продолжал бы? А чего ж не поверил, что я живой? Я бы втащил тебе прямо на сцене. И пел бы дальше без тебя. Ты же наши песни поганишь. Так я бы показал, как надо их исполнять на самом деле. Ещё и ребёнка моего привлёк. Придурок. Да хватит глаза уже тереть, Андрей, ты их так выдавишь.       Метки нет. Как давно интересно? Я потом забывал её проверять при перемещениях. И вообще, где я? На мою комнату похоже. Компьютер, наброски. Тогда что Миха здесь делает?       — Давно, Андрюха. С первого твоего озарения. А являлась ли твоя метка реальной вообще? Или это была просто игра света. Мы вроде у тебя дома. Если ты не в чужую хату меня впустил, конечно.       — Игра света с тьмой? А может, я просто уже сплю? И все другие миры мне приснились?       — Или тебе просто приснилось, что я умер. Или не бывает слишком далёких стран. Просыпайся, Князев, кошмар закончился. Вот, смотри, я могу ущипнуть тебя за руку. Чувствуешь?       — Чувствую.       — Значит, я живой? Ай, ты чего лупишь по плечу кулаком в полную силу? Больно же.       — А я, значит, с огоньком был, что ты меня сразу не отпустил? А мучил до последнего.       — Ты сам говорил про глумиться всласть, Андрюха.       — Да, а ничего, что это я должен был проверять тебя на живость?       — Андрюх, послушай…       — Ты был здесь до перемещений. Я же узнал твой стиль письма. Неважно, что бы я наговорил и наделал там. Ты уже до этого вернулся сюда без моего участия. Но напоследок решил воспользоваться потусторонними ресурсами и протащить меня по закрывающемуся порталу, из которого нас сейчас выкинуло автоматом. И это была мелкая месть, как я и подумал вначале. Так же, Миха? Надул меня, сволочь. А я повёлся.       — Ну, прости меня, глупая была шутка. Но ты же никогда убеждённым материалистом не был. Простишь, Андрюха?       — А другого выбора у меня нет, Миха. Добро пожаловать назад, давно не виделись.