=1= amor volucres | Ева | человек, ставший птицей

///

1

      — А эта история хорошо закончится?       — Да, — обещает Ева, — но об этом я почитаю вам завтра. Пора спать.       Они сидят у камина: она в кресле, близнецы — на полу. Огонь урчит, с треском поедая поленья, и Данте ожидаемо канючит, желая остаться подле него. Пахнет какао. Тёмный зернистый осадок плещется в чашках, когда она несёт их на кухню. Свет в коридорах горит неярко, почти стыдливо — когда Спарда дома, включённым она его не оставляет.       — Можно воды?       — Возьми из графина, — отвечает, не глядя.       — Он пуст, — говорит кто-то из её сыновей.       Ева оборачивается к ребёнку в клетчатой пижаме. «Вергилий», — думает она, наполняя графин. «Вергилий», — повторяет, глядя как сын молчаливо садится за стол. «Вергилий», — почти без сомнений. А потом второй близнец вбегает на кухню.       — Данте, ты вернул мне ножницы? — говорит он.       У него такие же глаза и такой же голос. Если отвернуться, то можно представить, что сын у Евы всего один.       — Я оставил их возле карты, — отвечает тот, что сидит за столом. Ева вздыхает непроизвольно — она снова их спутала.       — Вергилий, разве это не пижама Данте? — интересуется она. Давать детям разную одежду — её наивная попытка облегчить себе материнство.       — Мы поменялись, — довольно отвечает один.       — Мне больше понравилась полосатая, — подхватывает второй.       «Я подпишу вас маркером, — думает Ева, — напишу у каждого на лбу «D» и «V» соответственно».       Спарда никогда не путал детей. Для него их идентичный внешний вид не был проблемой, а Ева, держа младенцев на руках, могла только с точностью сказать, что это те самые, которых она рожала.       — Идите уже по кроватям.       Близнецы убегают на второй этаж, топая по деревянным ступеням кручёной лестницы. Там, где они всегда шумно и живо — порой даже слишком. Раньше Еве нравились недолгие моменты одиночества, когда мальчики были заняты друг другом или отцом. Сейчас же они убегают, и вслед за ними дом как будто блекнет. Чистые чашки, касаясь друг друга, звенят чересчур громко. Ева старается скорее закончить с уборкой, но, уходя, останавливается, цепляясь взглядом за окно. Из-за света внутри ничего не видно снаружи — в стекле только её силуэт, охваченный тьмой со всех сторон.       Она хмурится отражению и одёргивает занавеску. ///

2

      Лошадиные копыта поднимают за собой горсти тёмной, рыхлой земли. Псы мчатся впереди. Их спины теряются среди сумерек леса, но лай, режущий, звонкий, не даёт сбиться с пути. Ева держит ружьё наготове. Она низко наклоняется к лошади, прижимаясь грудью к её шее, и тёмная грива Цефея мажет ей по лицу.       Солнце замирает в пограничье — это время охоты. Лес вихрится перед глазами, размазывает очертание стройных ветвей, кружит голову. Ни ночь и ни день. Не им и не нам. Волосы завязаны в тугую косу, в карманах на груди подпрыгивают патроны, у бедра болтается вымоченная святой водой верёвка.       Они падают в тишину неожиданно. Ева поднимает голову, когда понимает, что больше не слышит стаю — ни их лай, ни шорох травы под лапами. Цефей, приторможенный, топчется на месте, и другие охотники останавливаются поодаль.       — Где они? — спрашивает Густав. Его рыжегрудая кобыла взволнованно приподнимается на задних ногах. — Тише, drogi, — обращается он к ней.       Ева оглядывается, считая людей. С легким облегчением отмечает, что никто не пропал.       Собаки, приученные к охоте, не знают страха, и способов заставить их враз замолчать не так много. Ева знает только один. Раздавшийся где-то рядом, короткий и тонкий скулёж заставляет её немедленно дёрнуть поводья. Цефей трогается тут же, и они углубляются в чащу.       — Ева! — кричит Густав вслед.       Это может быть ловушкой, она понимает. А, может, демон просто раскидал псов, и удрал. Может, кого-то ещё можно спасти, наскоро заштопав кровоточащую рану — жизнь слишком ценна, чтобы ею разбрасываться.       Цефей ловко перепрыгивает коряги и камни, скачет по едва различимой лесной тропе, чтобы выйти из чащи на открытое пространство — здесь ему приходится остановиться, а Еве замереть в попытке определиться с реакцией. Крови нет. Крови нет, и все дышат.       Собаки лежат гурьбой на поляне — все вместе вокруг высокой фигуры в плаще. Их лапы подобраны под животы, хвосты низко прижаты к земле. Ева поднимает ружьё, готовая выстрелить. Стая не привела бы их к человеку, не замерла бы послушно у ног незнакомца, а, значит, тот, кто стоит перед ней, только кажется случайным путником. Арго, молодой веймаранер, пёс с серой шерстью и почти белыми глазами, тычется в ладонь чужаку и дрожит, когда тот приподнимает руку, чтобы медленно огладить его голову.       — Так шумно, — произносит незнакомец, едва ли обращая на охотников внимание. — Люди всегда такие громкие, — продолжает он задумчиво.       Его серые волосы цветом холоднее, чем шерсть Арго. Ева никогда не видела таких — между сединой и русостью. Она слышит, как позади неё останавливается пара лошадей, и видит на периферии, что охотники формируют кольцо. Незнакомец в ловушке. Но взгляд, который он поднимает на Еву, оказывается спокойным и ясным.       Дуло её ружья смотрит ему точно на переносицу, а его глаза — ей глубоко в душу. ///

3

      — Арго, ко мне! — кричит Данте громче, чем нужно. Не тогда, когда нужно. Арго, качественно выдрессированная собака, бежит к нему с палкой в зубах и без всякой команды. Но ощущение власти слишком заманчиво, чтобы ребёнок перестал. — Отдай! Хороший мальчик.       Недавно выпавший снег уже успел растаять — ноябрь радует их солнцем. Лес позади Данте красно-коричневый, с редкими вкраплениями тёмно-зелёной хвои. Меж ближайших деревьев ходит ещё с двумя собаками Вергилий. У него в руках небольшой серый мешочек, в который он складывает шишки и прочие приглянувшиеся ему безделушки.       — Дорогая, я же сказал, что сам разберусь. Ты лучше присядь, отдохни…       — Прекрати, — одёргивает Ниса, — я беременна, а не больна.       Ева улыбается, смотря с понимаем, как её соседка наливает им чай. Они сидят на веранде, на улице безветренно, только морозный воздух кусает кончики пальцев. Из-под пальто Нисы выпирает округлый живот — они с мужем ждут ребёнка к Рождеству.       — Спасибо, что взяли Арго с собой на охоту, — говорит Ева. — Надеюсь, с ним не возникло проблем.       В её руках тяжёлая керамическая чашка с небольшим сколом на ободке. Чёрный чай крепко пахнет лимоном и чабрецом. Когда она делает глоток, горло мягко ласкает теплом.       — О, нет, всё прошло хорошо, — отвечает Кёртис поспешно. Он поднимает чашку, но, не поднося к губам, ставит обратно. — У вас отличный пёс. И с девочками он поладил.       У Кёртиса два коричневых лабрадора. Арго заметно выше их и ярче темпераментом, сухость мышц не скрыта шерстью, а глаза ясно-янтарные, светлые вместо тёмно-карих. Ему нужно много движения, поэтому долгие походы — не прихоть, а необходимость. Хотя мальчики, конечно, очень стараются, уматывая его дома.       — Я рада это слышать. — кивает Ева. — Пока мой муж в отъезде, Арго не с кем ходить в лес.       — Ах, он опять? — трогается Ниса. У неё длинные, тёмные ресницы и большие глаза, делающие её саму похожей на ребёнка. — И когда же он вернётся?       — Пока не знаю. Мой муж — очень занятой человек.       Чай быстро остывает на улице, и Ниса подливает Еве ещё, чтобы та не просто грела об тёплую керамику руки. Мальчики встречаются на поляне у дома, Вергилий что-то показывает Данте в мешочке, и Арго, недовольный тем, что игра остановилась, пытается просунуть голову между ними, как будто ему тоже интересно взглянуть.       — Слышал, вы и сами неплохо охотитесь, — замечает Кёртис.       — Моя мать рано скончалась, — объясняет Ева. — Нас с братом воспитывал отец, а он нечасто разделял дела на мужские и женские. Он считал, каждый должен уметь держать ружьё, чтобы постоять за себя и своих близких.       Арго лает, и Вергилий, вздрагивая от внезапного громкого звука, роняет то, что держал в руке. Данте смеётся. Они зачинают чехарду, саля не только друг друга, но и собак.       — Но это было давно, — улыбается Ева, не сводя с детей глаз. — Сейчас мне не до этого. ///

4

      — Полагаю, я должен получить приглашение прежде, чем войти?       — Полагаю, ты можешь сделать это и в обход заклинанию.       Он наклоняет голову вбок, смотрит по-человечески — смущённо и заинтересованно. Глаза живее, чем у многих людей, но их морозный цвет неизменно напоминает Еве, что перед ней демон.       — Мне бы не хотелось, — говорит Спарда, оглядывая порог так, будто магия дома для него визуально различима, — вредить такой хорошей работе.       Может, оно и вправду так. Может, он видит полный набор печатей, коих на эти стены было нанесено великое множество. Ева напоминает себе, что ей не за чем вести себя так резко. Они время от времени сотрудничают с демонами, Спарда — не первый и не последний. Только вот… Он сильнее, чем все предыдущие. И они, как бы ни старались, вряд ли смогут представить для него хоть какую-нибудь опасность. Еве кажется, она одна это понимает.       — Проходи, — произносит она, уступая. — Как старший ребёнок своего отца я даю тебе на это право.       — Я ценю это, — говорит Спарда, кивая. Ева верит ему едва ли — в конце концов, нет никаких ясных причин, чтобы он питал необходимость в людском расположении. В конкретно её добродетели — потому что остальные охотники уже начали слагать об его фигуре восхищённые легенды.       Она не предлагает ему питья или угощений. Проводит к кабинету, где на столе расстелена искусно нарисованная карта их местности: крохотные домишки, лесная полоса, все долины и холма, все нюансы ландшафта, которые могут служить ориентиром — всё здесь. На карте стоят небольшие фигурки, какие-то из бумаги, какие-то из глины. Есть несколько металлических колпачков — Ева объясняет, что так они обозначают места для ловушек, места, в которых последние разы встречались демоны, и места, в которых их убивали.       — Я полагаю, брешь выше в горах, — комментирует Спарда, осматривая результаты их труда с большим вниманием, — вашим домам повезло быть отделённым от неё рекой: низшие не любят текучую воду.       К вечеру дом наполняют другие охотники. В основном мужчины — сильнейшие из их округа. Ева вынуждена отойти, чтобы принять гостей. Когда она возвращается в кабинет, тот наполнен людьми так, что к Спарде не пройти. Он — главная персона вечера, все стремятся выведать у него что-нибудь, получить отзыв на своё действие или стратегию. Спарда охотно отвечает, руководя толпой. Единственная тема, которую он обходит стороной — тема его собственных достижений.       — Kurwica, — ругается Густав Еве на ухо. — Он должен отвечать за это имя. Раз уж назвался Тёмным Рыцарем, то…       — Не начинай, — прерывает она его. Они уже обсуждали эту тему, а повторяться Ева не любит. — Отец решил, что мы должны ему довериться, значит, мы так и поступим. Или ты хочешь с ним спорить?       — Нет, но вдруг твой отец околдован? — не унимается Густав. — Вдруг мы сейчас обсуждаем военные планы с врагом?       Ева смотрит на Спарду — тот чарующе улыбается, разводя руками, и толпа, подхватывая его настроение, заливает дружным смехом.       — Тогда мы в глубокой заднице, — комментирует она, не стесняясь. ///

5

      Мальчики опять ссорятся. Данте рвёт брату рубашку, а потом кубарем летит с лестницы. Кажется, он должен был сломать себе ногу. Или шею. Человеческие дети у Евы давно бы убились, но эти, к счастью, крепче.       — Это ты его столкнул?       Вергилий смотрит на неё как на глупую. Конечно, они оба знают ответ. Ева понятия не имеет, зачем спрашивает. Наверное, ей будет спокойней услышать обман — что это случайно, они заигрались, Вергилий не хотел…       — Да, — говорит её старший сын. — И столкну ещё раз, если он продолжит кусаться.       — Ябеда! — возмущается Данте.       — Dindon! — не уступает Вергилий.       Его любимое нынче обзывательство. Стоило преподавать им французский только ради этого.       Данте задирает нос и чуть подпрыгивает. Энергии в нём как будто слегка больше, чем должно быть. Горячий на реакции и слова — Вергилий такой же. Все мальчишки такие.       Ева вздыхает. Нет, она не позволит им драться прямо при ней.       — По комнатам, — велит строго. — Живо.       Близнецы не спорят. Для Данте это наказание, для Вергилия — не особенно. Может, он и слушает её только поэтому. Её старший сын слишком взрослый, чтобы иметь над ним безоговорочный авторитет, не будучи при этом сильнейшим демоном на свете. Спарда чёртов жулик.       Когда мальчики скрываются на втором этаже, она прикрывает лицо руками. Нужно собраться. Ладони загораживают свет, и в темноте думать как будто легче.       Близнецы неустанно спрашивают, когда им можно будет взять последние отцовские подарки. Ева не знает. В голове возникает воспоминания о том, как переплетение грубой гарды обхватывают детские ладони — Данте слишком мал, чтобы сделать Мятежником взмах, а Вергилий ростом в длину Ямато. Ей бы хотелось, чтобы у её детей никогда не было необходимости в мечах подобного рода, но это лишь голубые мечты, она понимает.       Её материнское сердце может только надеяться, что сражаться мальчики будут на одной стороне. Рука об руку. Вместе.       Спарда почти ничего не рассказывал ей про свою семью, и она не знает, как принято у демонов — играет ли кровь хоть что-то в их бесконечных сражениях. Внезапно вместо детских перепалок ей представляются драки куда более жестокие. Она видит своих мальчиков повзрослевших, с оружием им под стать. Слышит звон их мечей, обнажённых против друг друга. Чувствует, как глубоки оказываются раны, нанесённые в порыве гнева.       Она не хочет, чтобы всё было так. ///

6

      Ева уверена, что видела светловолосую макушку на собрании. Она строго настрого запретила брату являться на встречи, на которых присутствует Спарда. С другими охотниками пускай возится, но с демоном — никогда.       — Ты слишком волнуешься, — говорит Густав. — Не мог же он мимо нас проскочить незамеченным.       «Леон? — думает Ева, — да запросто».       У одного из столов подозрительно колышется скатерть. Леон обожает прятаться под ними и подслушивать взрослые разговоры — это Ева его научила. Как вышло позже, на свою же голову. Она спешит к столу, чтобы приподнять ткань, но под ней никого нет.       — Ты что-то потеряла, девочка? — разносится рядом басистый голос Турина.       — Твои манеры, — язвит Ева. — Ты не видел моего брата?       Раньше друзья отца ей нравились. Они травили интересные истории, катали её на своих лошадях и искренне восхищались, когда она хорошо стреляла. Плохо Ева стреляла редко и только из чужого ружья, так что всё работало идеально — она была в расположении тех, кем сама восхищалась. Но с возрастом выяснилось, что у «белокурой красавицы» есть своё, не всегда уместное мнение. И вообще — не учи женщину драться, если не готов однажды получить сдачи. Друзья отца всё ещё были ей близки, но вместе с тем они часто её раздражали.       — Кажется, он был в коридоре.       — Кажется или был?       Широкая улыбка Турина тонет в его густой каштановой бороде. Он притягивает Еву к себе и пару раз от души хлопает по плечу. От него разит душной пряностью сильнее, чем от бочки с глинтвейном — гвоздичное масло пропитало воротник и манжеты его серо-зелёной рубахи.       — Он будущий охотник, дорогая, — важно говорит Турин про Леона. — Для него нормально интересоваться мужскими вещами.       Ева изворачивается, не собираясь слушать непрошенного совета. С тех пор как мамы не стало, за брата отвечает только она и отец. А они уж как-нибудь сами разберутся, где ребёнку его возраста стоит быть вечером — в своей кровати или где-то ещё.       Официальная часть окончена и люди потихоньку расходятся. Ева, как старшая, провожает их, попутно заглядывая в комнаты — ни попался ли кому на глаза её брат. Когда последние гости уходят, она спускается с крыльца, чтобы помочь им разобрать лошадей.       — А вы на воина совсем не похожи!       Звонкий мальчишеский голос и идущий за ним сиплый смех.       — Правда?       — Да, — говорит Леон, — вы слишком худой. Похожи на моего бывшего гувернёра — такой злобный был старикан! Правда, папа говорит, о мёртвых либо хорошо, либо никак. Но мистер Рыбёшка вечно ругался и бил меня палкой по рукам, потому что я отвлекался. А вы не ругаетесь и не злой. Вы немецкий знаете? Могли бы учить детей.       — Думаешь, мне бы подошло?       — Да, господин.       Ева отходит от гостей, забыв пожелать им доброй ночи. Гравий шуршит у неё под ногами, когда она сворачивает в сторону просёлочной дороги — Спарда, видимо, уже уходил, но Леон нагнал его на улице.       — Внутренняя сила иногда превосходит физическую, — говорит демон, сверкая в ночи глазами. — Никогда не суди только по тому, что видишь.       Леон, умно кивает головой, как будто понял.       — А вы стрелять умеете? Ой, — он замечает Еву и сразу тушуется. Мнёт губы и морщит нос, как будто съел что-то кислое.       — Почему ты ещё не в постели? — спрашивает она грозно. — Я запретила тебе появляться сегодня.       — Так нечестно, — пыхтит Леон. — Почему ты ходишь на собрания, а мне запрещаешь?       — Потому ты мелочь пузатая — ничего ещё не понимаешь.       — А ты вообще девчонка! — надувается Леон, — какая из тебя охотница, ты даже меня не поймаешь!       Ева решительно шагает вперёд. В её намерениях — забрать брата домой и задать ему хорошую трёпку. В намерениях Леона — спрятаться за Спардой, а после и вовсе сигануть перепуганным оленем по двору.       — Прекрати сейчас же!       — Не поймаешь, не поймаешь!       Уворачиваясь, он опрокидывает ведро, и холодная вода заливает Еве подол платья вместе с туфлями. Это злит её не на шутку — мокрая подошва скользит по соломе, и, срываясь вперёд, Ева едва ли не падает. Их возня будит собак. Рядом стоящая псарня отзывается гогочущим на всю округу лаем. В суматохе Ева быстро забывает про существование Спарды, но тот внезапно напоминает о себе, ловя Леона за подмышки и приподнимая над землёй.       — Я не умею стрелять, — сообщает он удивлённому ребёнку. — И сочту за честь, если ты обучишь меня. Только сомневаюсь, что ночь — удачное для этого время. Видишь ли, моё зрение не так идеально, как мне бы хотелось. Может, нам лучше встретиться днём?       Леон висит в воздухе и косо поглядывает на Еву, пытаясь понять, в чём здесь подвох. Ева и сама не понимает. Ни одному демону на её памяти не были интересны чужие дети. То есть — за исключением тех моментов, когда они хотели их сожрать.       — Может… — отвечает Леон сконфуженно. Спарда перехватывает его, удобней прижимая к себе.       — Отлично, — комментирует он. — Тогда, господин Кеннеди, вы позволите сопроводить себя до спальни? Если, конечно, ваша сестра не против.       Ева против. Но она не может вот так в лоб сказать — положи моего брата на место, ты, мерзкая тварь. Не может, потому что Спарда — уважаемый член отцовского круга, который смотрит на неё с таким участием, будто ему действительно не плевать на воспитательный процесс Леона. Ева сдаётся. Отца давно нет, а брат с каждым днём ведёт себя всё наглее. Ева ни за что не признает, что ей нужна помощь, но Спарда этого и не просит.       Леон показывает ему, где его комната. За порогом спальни демон отпускает его с рук, и он кидается к полке с игрушками, чтобы показать свою любимую деревянную лошадь.       — Почётный рысак, — кивает Спарда.       — Когда я вырасту, у меня будет такой же! Только настоящий. И я буду дрессировать его сам.       — Непременно. Уже придумал, какое дашь ему имя?       Ева стоит у стены, наблюдая за тем, как демон укладывает Леона в постель. На детский лепет её младшего брата Спарда реагирует так, будто эти слова не менее значимы, чем слова Турина или другого охотника. Он слушает с большим вниманием, как Леон перебирает клички для воображаемой лошади. Задаёт уточняющие вопросы, от которых ребёнок мгновение теряется, а затем — взбудоражено заговаривает вновь. Ева пытается разглядеть в речи демона что-то услужливое, фальшивое. Что-то, что оттолкнуло бы её. Но Спарда сидит на краю постели, держа в руках свой плащ и не представляя опасности. Он всё ещё не похож на человека — но и на порождение Бездны смахивает едва ли. Он как эльф из маминых сказок, с точёным бледным профилем и преисполненной мудростью лицом. Еве думается, если Спарда действительно так стар, как о нём говорят, то для него они все — не больше, чем дети, мечтающие о подвигах перед сном. ///

7

      — Вы знаете легенду? Легенду о тёмном рыцаре Спарде.       Шторы в детской занавешены. Ева сидит на ковре в полумраке, держа в руках плюшевого медвежонка, которого вручил ей Данте. Арго лежит рядом, поместив узкую морду ей на колено. Его мокрый нос касается её ладони.       — Два тысячелетия назад была война между миром людей и другим, потусторонним миром.       В середине комнаты стоит конструкция для театра теней — близнецы натянули белую простынь между двух высоких стульев и направили луч фонаря на импровизированную ширму. Ева увлечённо внимает представлению. Оно для ограниченного круга лиц — только она, плюшевый медвежонок и Арго.       — Но кое-кто из потустороннего мира осознал несправедливость и в одиночку пошёл против целого легиона! — с пафосом восклицает кто-то из близнецов.       Арго приподнимает голову, когда в свете отчётливо проступает чужая фигура. Вырезанный из картона рыцарь против легиона демонических пальцев. Тени движутся хаотично, сталкиваясь друг с другом, но рыцарь остаётся непоколебимым.       — Его звали Спарда. Позже он безмятежно правил миром людей и продолжал сохранять порядок до конца своих дней, — поверженные «демоны» отступают, и тень рыцаря на сцене остаётся одна. — Он стал Легендой. Легендарным тёмным рыцарем Спардой.       Вергилий выходит из-за ширмы. На нём картонный шлем и повязанная из пододеяльника тога.       — Я пришёл, чтобы сразиться с тобой, принц Тьмы! — говорит он, важно поднимая вперёд свой деревянный меч.       С другой стороны выходит Данте. На его лбу нарисован красный глаз и все ладони в следах гуаши — не ясно, случайно или сценически. На плечах завязана Евина шаль. Бахрома грациозно развивается, когда он поднимает деревянный меч.       — Я готов принять бой, предатель.       — Тогда получай, противный Мундус!       Деревянные мечи с хлопком сталкиваются друг с другом. Арго напрягается от шума, готовый одновременно и принять участие в забаве, и защищать пострадавшего. Ева кладёт ему ладонь на холку, успокаивая. Сначала мальчики не дерутся всерьёз, только встают в определённые позы. Затем представление их увлекает, и мечи начинают стучать друг об друга чаще и громче. В конечном итоге Данте падает — с драматичным стоном, прикладывая руку к сердцу. Тёмная шаль стелется под ним как лужа крови.       — И так Спарда одолел принца Тьмы, и заковал его в Бездну на веки вечные.       — Эй! — возмущается Данте. — Я согласился отдать тебе Спарду только если Мундус в итоге победит!       — Прими поражение достойно. И ты не можешь говорить — ты в Бездне.       — Но Вергилий!       Ева прерывает их ссору аплодисментами. Арго, поддерживая её: вскакивает на ноги и пронзительно лает.       Она не рассказывала эту историю близнецам, и никто посторонний сделать этого тоже не мог. На вопрос, откуда они знают легенду, сыновья показывают Еве старую книжку, стащенную ими из библиотеки.       — Это же всё про папу, да? — спрашивает Вергилий. — «Кое-кто из потустороннего мира» — это он?       Они не знают, что их папа — демон. Ева всегда подбирала формулировку иначе. «Не такой, как остальные», «пришедшие из другого мира», «не человек». Цитата из легенды вписывается в этот ряд органично, поэтому неудивительно, что дети ей поверили.       — Вот когда он вернётся, у него и спросите, — говорит Ева.       Они успевают перенести обсуждение за стол. Она надеется отвлечь близнецов ужином, но еда едва ли представляет для них такой интерес, как разговор о папе.       — А он успеет к Рождеству? — спрашивает Данте.       — Папа всегда успевает к Рождеству, — говорит Вергилий. В его тоне нет сомнений, но он всё равно смотрит на Еву, ожидая её подтверждения. А Ева в тот же момент переводит взгляд на Данте.       — Ты так и не отмыл краску с рук, — замечает она, ставя тарелки на стол. — И пятно на лбу осталось. Перед сном потри хорошенько.       — Да, мам.       На кухне пахнет травами и печёным картофелем. За окном вовсю разыгрался снегопад — Ева смотрит на него и не притрагивается к еде. Только сжимает кружку с чаем, забывая подносить её к губам.       До Рождества осталось чуть меньше недели. ///

8

      В пабе полно народу и ни одного чужого лица. Музыка едва ли способна перекрыть общий гул, и расслышать собеседника можно только низко наклонившись к нему ухом. В полумраке горит множество свечей, их воск бежит по подставкам вниз, к столам и кружкам. Меж бочек эля сидят соломенные куклы с высокими красными колпаками. Пикси любое рождество спасут от невезения.       — Ну же, дайте ей палку!       Ева забирается на табурет. У неё в руках — нелепая шляпа с большими полями и ярким красным бантом. Люди рядом с ней расходятся, чтобы освободить место для танца. Турин важно поправляет штаны.       — Ты только шею не сломай! — кричит ему Ева озорно.       — Что он собирается делать? — голос Спарды раздаётся рядом. Ева оборачивается на него, широкая коса падает с одного её плеча на другое.       Это традиция, представление, которое они разыгрывают каждый праздник — танцор должен сбить поднятую на палке шляпу. Если ему это удаётся, он забирает шляпу себе, как трофей. У Турина их, должно быть, уже целый шкаф.       Ева до этого никогда не участвовала, была слишком маленькая. Традиция старая и связана с ухаживаниями — жениться на Турине она после этого, разумеется, не собирается, но канон таков. На табурете должна стоять молодая красавица.       Толпа, наконец, смолкает, и, подхватывая звучную струнную музыку, ноги Турина заходятся в узнаваемом ритме. Он скачет по пабу легко, будто мальчишка. Прыгает через шею под подбадривающие крики остальных и танцует крючком. Когда он заходит на третий круг, Ева знает, что сейчас он примется за шляпу. Прыжок и — она на мгновение поднимает палку чуть выше. Турин промахивается на какой-то мизинец, шляпа качается от ветра, но остаётся там, где была. Густав где-то рядом хрипло хохочет, и Ева не может сдержать улыбки, когда видит озадаченное лицо Турина.       — Мелкая гадина!       Еве надоедает над ним издеваться только спустя ещё две попытки. Турин, подхватывает сбитую с палки шляпу и, прижимая её к груди, заводится в не самом быстром волчке. Он устал и раскраснелся. Друзья суют ему стакан пива, едва танец заканчивается.       — Я так и не понял, — говорит Спарда. Его голос, никогда не повышающий тона, умудряется звучать различимо в общем гаме, — зачем он это делал.       — Такая традиция, — отвечает Густав, хлопая Еву по плечам. — А вы молодец, госпожа Кеннеди.       — Её с таким характером никто замуж не возьмёт!       — Смолкни, Турин! — рычит Ева, не в силах сдержать улыбку.       Люди веселятся и выпивают, где-то между столов, хватая разные закуски, скачет Леон. Ева рада, что празднуют они не дома — в пабе отсутствие отца менее заметно и ощутимо. У неё не выходит по нему тосковать.       — Хватит сидеть за столом, — говорит она, уже развеселившаяся, Спарде, — ты на человеческом празднике, веди себя подобающе.       — Как? — спрашивает он у неё. Ева замирает, лица их ближе, чем обычно — Спарда выглядит озадаченно.       — Пей, танцуй. Веселись с остальными, — предлагает она не очень уверенно.       — Я не…       Спарда недоговаривает. Леону он тогда не соврал и ружьё действительно держал неумело, пусть и быстро смекнул, что к чему. Демоны, наверное, человеческим оружием редко пользуются. А уж от танцев тем более далёки.       — Ты никогда не танцевал? — озаряет Еву. Спарда хмурится, будто считает это стыдным. Поправляет её важно:       — Танцевал, но не так.       Ева хватает его за руку.       Она вытаскивает его в зал, освобождает местечко, чтобы ему было видно движения её ног. Показывает несколько раз, затем настойчиво требует повторить. Спарда неловко подпрыгивает — слишком высоко, и падает он тучно, как будто на нём кольчуга.       — Ты слишком много думаешь, — решает Ева, — тебе нужно выпить. Эй, сюда нужна кружка эля!       От горького привкуса хмеля Спарда морщится как совсем молодой охотник, но выпивает столько, сколько ему велено. Ева руководит процессом. Она больше не оставляет демона в стороне — берёт его с собой в хоровод и среди неуклюже пьяных людей Спарда постепенно перестаёт выделяться.       Они танцуют, пока не нальются кровью щёки и не запершит в глотке. Затем пьют и снова танцуют. Ева держит Спарду за холодные ладони, кружится вместе с ним и скачет по залу галопом.       — Стой, — говорит он в какой-то момент. — Мне… надо на улицу.       Ева оборачивается. В весёлом угаре она не сразу замечает, что кожа у Спарды серее обычного. Он дышит через раз, зрачки бегают растерянно, как будто не могут ни за что зацепиться. Ева придерживает его за пояс и, ловко минуя людей, тащит к двери. Она споила демона.       — Надо же, Легендарный Тёмный рыцарь… — шепчет Ева, успокаивающе поглаживая Спарду по спине. — И перебрал с элем. Кому расскажешь — не поверят.       Спарда чистит желудок на заднем дворе паба. На улице холодно, снег скрипит под ногами и рядом стоящие лошади выдыхают клубы белого пара. Здесь дышится в разы свободней, чем в душном зале. Ева наслаждается тишиной и посматривает по сторонам, невольно остерегая Спарду от лишних глаз.       — Не зови меня так, — хрипит он, — и вы пьёте яд.       — Мы знаем. Но нам от него весело, — поясняет Ева.       — Вы от него теряете контроль и чувствуете ложное удовлетворение, — рвотные позывы у него заканчиваются, но выпрямляться Спарда не спешит. — Моё тело не рассчитано на такое.       Она снова думает о том, что он другой, но эта мысль больше не приносит ярких эмоций. Нет страха или презрения — только ужасно танцующий демон.       — Почему ты просишь не звать себя так? — спрашивает Ева. — Тёмным рыцарем. Разве это не твоё имя?       Спарда выпрямляется. Покрасневшие глаза и губы подчёркивают бледность его кожи, как подчёркивают изгибы фарфора линии красок.       — Представь, что ты… — он задумывается ненадолго. — Стала птицей. И начала различать их язык. О чём они поют по утрам, что сообщают друг другу на закате. Куда улетают зимовать.       Ева наблюдает за ним. Ресницы пушистые, белые, всегда припудрены инеем. Они обрамляют глаза насыщенного голубого цвета, которые сейчас смотрят на неё с откровением.       — Птица живёт меньше, чем человек. Ты проживаешь несколько птичьих жизней, учишься у них, перенимаешь их обычаи и привычки. Спустя сотню лет, представь, кем ты будешь — Евой или скорее синицей?       Она не отвечает. Не находится со словами, и Спарда принимает без обиды её молчание.       — Легенду о Тёмном рыцаре придумали люди, — говорит он. — Им нужен был герой. Я же общего с ним ничего не имею.