Тик-так

Лололошка хватает за чужую ледяную руку, словно лёд оплетает конечность. Крик никто не слышит. «Они и не должны», — кто-то шепчет в голове. Мир вращается, время остановило свой путь. Тик-так, где часы, что все ещё идут? — Лололошка? — сонно, зевая и привалившись к двери, спрашивает Окетра. Парень резко оборачивается, немигающее смотря, скорее сквозь, чем на неё. Лёд все медленно ползёт по рукам, оплетая шею, и ласково гладит по щеке. Часы больше не идут, из окна не валит свет, теней не существует. Вся комната — скомканный чёрный лист бумаги, который поджигает чья-то случайная рука. Они не больше, чем пепел в этой обстановке. — Лололошка? — напирает Окетра, сонная завеса проходит, сон падает колючим пледом с неё. Она хмурится, Лололошка отчётливо может увидеть, как в глазах рождается непонимание, скоро там останется страх. «Его не будет в глазах той, кто мог не существовать», — это не он думает, голос в голове более низкий, хриплый. Нереальный. И кто из нас реальный? Никто. Время все стоит, они стоят, ветра нет. Ау? Шаги громкие, словно колокола в церкви, он никогда не любил их, несмотря на обожания золотого света в чужих глазах. О, как же он хочет домой. Реальность прогибается, материя недовольно расходится, она шипит, как раскалённые угли. Скоро от пепла ничего не останется. Его плечей касаются те самые раскалённые угли, хотя это скорее иглы, тонкие, которые прожигают кожу. Из горла не выходит ни вздоха, ни выдоха. Рядом гогот ворон, шорохи страниц и тление свечей. Почему тут стоят свечи? Он не ставил их. Мир вокруг трясётся, перед глазами — он разве что-то видит? — бегают чёрные огни, кусаются больно. Лёд шипит на его руках, рядом раздаётся женский вскрик. Тут кто-то есть? Враг снова шепчет что-то, обжигая холодом затылок. Мир топ-топ, как часы, о нет, часы остановились. Так что идёт к нему? Кто кричит рядом? — Лололошка! Он моргает, склоняя голову, чувствуя, как ломаются шейные позвонки. Это его зовут? Это его имя? Почему он не может вспомнить- У врага (?) синие волосы, тонкие руки, это не иглы, и громкий женский голос. Мир катится куда-то, но он точно знает, он помнит её... — Окетра? — имя как прах на языке, земля и грязь, оно нереальное, словно ненастоящее. Откуда оно вообще взялось? О, часы пошли. Тик-так. Выдох, гром, и материя снова шипит, уже тише, прогибаясь. Лёд отступает, на место него — тёплые лепестки цветов, тех самых, он в детстве среди них купался. А было ли это детство- — Давай, будь со мной...— мягкая вышивка гладью, нежная, с запахом моря и свежести. Его притягивают ближе, вода, это вовсе не вода, ткань мягкая на ощупь, он может разделить волокна в пальцах. — Ты меня слышишь? — тихо спрашивает Окетра, синие глаза беспокойно бегают, огни свечей словно звезды в них. Он кивает, он же слышит? Девушка едва слышно цокает, Лололошка улавливает, как звенит стекло, и холод врезается в ладони. Занавес, часы замедляются, безразлично отдавая последние аккорды, вороны насмешливо гогочут. Он быстро мотает головой. В ладонях вместо холода теперь колючее тепло, неприятно, но терпимо. Льда больше нет. Рядом кто-то носится – Окетра — и шепчет какую-то тихую молитву себе под нос. Он знает мало молитв, его учили не верить, все непостоянно. Боги есть, но в их словах правды нет. Лололошка видит красные разводы, точные звуки капель, кровь льётся из его ладоней. Он видит блеск стекла на них, мокрые пятна вокруг от воды. Видит и ничего не чувствует. Ему плевать. Плевать, когда Окетра обматывает ему ладони тканью, только тихое ворчание застревает в горле, что это бесполезно, он проходил и хуже, все равно возьмёт меч. Плевать на чужие метания, а рядом стоит тишина. Только часы идут, он рад.