Malade (Больная - фр.)

      В опрятную, чистую и уютную маленькую комнату не проникало ни единого робкого ветерка с вечерней улицы, где вовсю властвовали громовые раскаты и стеной шёл жесточайший ливень. Ветер завывал как вдова — над мужем, как безутешные родители оплакивают своих детей. Плотные занавески на единственном окне с белой деревянной рамой были задёрнуты. На прикроватной тумбочке лежали различные пилюли в блюдце, стояли стакан воды и оплывающая восковая зажжённая свеча в серебряном подсвечнике. Жавер, неизменно облачённый в униформу, прямой как шпага или натянутая струна, со сжатыми за спиной в замок ладонями, с большим беспокойством, чем он хотел показать, расхаживал по комнате и иногда задерживал цепкий взор своих глубоких чёрных глаз на Фантине и на приглашённом докторе — который был занят тем, что проверял пульс у бледной Фантины, наполовину укрытой одеялом и с заплетёнными в поистрепавшуюся после сна косу золотыми волосами. Но, судя по всему, опасаться не было причин, потому что врач одобрительно покашливал и удовлетворённо кивнул. После служитель Асклепия и последователь Гиппократа попросил позволения у молодой женщины прослушать её лёгкие стетоскопом — новшеством другого деятеля медицины Лаэннека. Фантина не роптала и молча позволила сделать с ней то, о чём её попросили. — Ну, что могу сказать вам, мадемуазель Фантина… Хрипов нет, лёгкие чистые. Болезнь проиграла вам в этом поединке. Ещё неделю постельного режима, приёма лекарств — и будете как новенькая, — весело и бодро сообщил врач Фантине, похудевшее и бледное лицо которой с запавшими за время болезни небесно-голубыми глазами озарилось улыбкой. — Простуда — не пневмония, слава Богу. Вы хорошо идёте на поправку. — Значит, жизнь Фантины вне опасности? Ей ничего не угрожает? — решился с еле скрытой тревогой подать голос Жавер. — Для страха нет причин, месье инспектор. Ваша служанка — настоящий боец, — ответил Жаверу доктор и отеческим жестом погладил Фантину, нежное личико которой засияло радостным светом, по плечу. — Я старалась изо всех сил выздороветь ради моей милой Козетты. Ради моей малышки я готова на всё, — ласково пролился в стенах комнаты кроткий и смягчившийся голос Фантины. — Месье Жавер, спасибо, что все эти полторы недели взятого вами отпуска на работе заботились обо мне и моей дочурке. Я никогда этого не забуду. И благодарю вас, доктор, что успешно лечили меня всё это время, — с глубокой и сердечной теплотой поблагодарила Жавера и доктора Фантина, одарив каждого исполненной признательности белозубой улыбкой. — Зря я не послушала вас, месье Жавер, когда вы советовали мне не выходить за покупками без зонта, — проронила молодая женщина с лёгкой долей сожаления. — Забудем это, Фантина. Я рад, что вам стало лучше, — произнёс отрывисто Жавер и вздохнул с облегчением. — Месье Лефевр — чудесный врач, а не бессовестный и алчный эскулап. Плохому врачу я даже свою табуретку не доверю — не то что вас. — Я верну вам деньги за лекарства и врача, месье Жавер. Благодарение вам и Богу — у меня есть работа. Можете каждый месяц удерживать некоторую сумму из моей зарплаты, пока я не отдам вам этот долг, — промолвила покорно и мягко Фантина, взирая на Жавера сияющими безмерной благодарностью голубыми глазами. — Оставьте эти разговоры, Фантина. Я всё равно не возьму с вас этих денег. Нет нужды их возвращать. Я же не ростовщик какой-нибудь, а вам нужно заботиться о Козетте, — желая скрыть своё смущение, Жавер прокашлялся, прочищая горло. — Месье инспектор, мадемуазель Фантина, соблюдайте мои старые рекомендации. Неделя постельного режима. Пациентка должна неукоснительно принимать лекарства. Каждый день проветривайте комнату. Я приду через неделю, — велел доктор, чуть поклонившись Жаверу и Фантине, после чего покинул дом полицейского инспектора. — Я так рад, что вы пошли на поправку, Фантина. Признаться, вы заставили меня изрядно тревожиться о вас, — решился сказать ей Жавер, пряча за своей привычной серьёзностью радость и тепло — ранее ему неведомые. Никогда инспектор не думал, что когда-нибудь он будет настолько сильно терзаться страхом и тревогой за другого человека. Фантина, вошедшая в его жизнь год назад и ставшая его служанкой, заставила прежде холодного, непреклонного, сурового и закалённого тяготами службы в полиции Жавера заглянуть в такие глубины его души, о которых сам инспектор никогда не знал ранее. Никогда раньше инспектор Жавер не мог допустить мысли, что может настолько сильно к кому-то привязаться, прикипеть душой. Все эти полторы недели болезни Фантины Жавер самостоятельно поддерживал порядок дома, сам готовил еду для себя и для Фантины с Козеттой, спал на тюфяке в комнате Фантины и тревожно вслушивался в её сбивчивое дыхание, утешал мучимую безумным страхом потерять маму Козетту и находил для девочки слова поддержки с теплом, самым ревностным образом следил — чтобы Фантина соблюдала постельный режим и пила вовремя все прописанные ей месье Лефевром лекарства, не раз Жавер строго выговаривал Фантине — за то, что она иногда вставала с постели и порывалась работать по хозяйству. Со строгой непреклонностью, в которой было больше искренней тревоги, Жавер неизменно вынуждал Фантину возвращаться обратно в постель и стойко держал на своих плечах все домашние труды с заботой о молодой женщине и маленькой девочке. Несмотря на запрет Фантины для Козетты не заходить к ней в комнату из страха заразить дочь, Козетта всё равно неотлучно находилась рядом с мамой, вместе с Жавером следила — чтобы мама соблюдала постельный режим и пила лекарства, в меру своих скромных детских сил Козетта очень старалась помогать Жаверу поддерживать дома порядок, нередко девочка отпаивала маму горячим молоком с мёдом и готовила для неё горячий куриный бульон. Часто, заставая малышку за приготовлением для мамы еды и горячего молока с мёдом, Жавер отбирал работу у Козетты и велел ей идти играть или почитать купленные им для девочки книжки, но соглашался уступить желанию Козетты помочь и тоже позаботиться о маме. Несмотря на то, что от болезни Фантина не хотела и не имела сил поесть — она послушно ела и пила всё, что ей приносили поесть Козетта и Жавер. В один из вечеров Жавер застал на кухне сцену, заставившую болезненно сжаться его привычно облачённое в железную броню сердце. Возле кухонного окна взору инспектора предстала коленопреклонённая Козетта, с распущенными золотыми волосами ниже спины, одетая в ночную сорочку и босая, заламывающая тоненькие и маленькие детские ручки. Плечи девочки дрожали от рыданий, то и дело Козетта шмыгала носом и утирала наполненные слезами голубые глаза. — Дорогой Господь, милостивая Святая Дева, пожалуйста, я на коленях вас умоляю — не забирайте мою маму! Пусть она выздоровеет! Ведь я же всегда слушаюсь маму и месье Жавера, я помогаю маме по хозяйству, я очень стараюсь всегда быть хорошей… Я обещаю, что всегда буду послушна маме и месье Жаверу, всегда буду хорошей, когда я пойду в школу — буду приносить домой только отличные оценки! Только спасите маму! Если мама умрёт — я тоже умру! Пусть мама поправится, пожалуйста, пусть мама выздоровеет! Я так долго без неё жила, мама нужна мне! Умоляю, не забирайте маму, я люблю её! — Козетта не знала ни одной молитвы, потому что мадам Тенардье не считала нужным учить Козетту молитвам и водить её в церковь каждое воскресенье, впрочем, она не делала этого и для своих Эпонины с Азельмой — считая веру чепухой для забивания головы дуракам, а малышка Козетта всегда была для злобной бабы бесплатной рабочей силой и куклой для битья, на которой трактирщица часто срывала свою злость. Козетту никогда не водили в церковь и не учили молитвам, но эти идущие из самого сердца девочки мольбы смягчили бы и заставили обливаться кровью даже каменное сердце. Жавер привык сам себя считать несгибаемым и каменным монолитом, опорой закона и правопорядка, но молитвы Козетты всколыхнули в его душе нечто болезненное и давно позабытое. Слегка покашляв, чтобы дать Козетте знать о его присутствии, Жавер подошёл к девочке и опустился рядом с ней на колени, мягко привлекая к себе и бережно поглаживая сильной и мозолистой от обращения с оружием рукой золотые волосы Козетты. — Козетта, милая, с твоей мамой всё будет хорошо. Она поправится, она не умрёт, пока не станет глубокой старушкой. Твою маму лечат, мама пьёт лекарства, отдыхает и набирается сил. Я не дам умереть твоей маме. Ты же веришь мне, Козетта? — с деликатностью и мягкостью, так непривычных его суровой и строгой натуре, Жавер говорил с Козеттой и гладил её по голове, крепко обнимая. Козетта отчаянно закивала головой и доверчиво, крепко прильнула к одетой в полицейский мундир груди Жавера. Руки девочки обвили его крепкую шею. Жавер взял Козетту на руки, обнял её крепче и встал на ноги, пройдясь со своей маленькой ношей по кухне. Жавер никогда не знал женщины, никогда не был потребителем уличных проституток и не захаживал в бордели, ведя очень целомудренную жизнь. Жавер никогда не был женат, никогда не был отцом детям, даже никогда не думал о том — чтобы стать кому-то мужем и отцом. Но в этот раз инспектор поймал себя на мысли, что он был бы рад быть отцом, если дети будут такие же добрые и милые как Козетта. И в эти минуты нечто ранее неизведанное шевельнулось в сердце Жавера, куда попали и проросли семена того, что Жавер не надеялся никогда испытать и даже не думал об этом — преданная родительская любовь к девочке, которая по крови была ему никем, но стала очень дорога за минувший год, как и её мама. — Месье Жавер, мама же правда поправится? — робко и тихонько прозвучал кроткий голосок Козетты, крепче обнявшей Жавера. — Мама обязательно поправится, Козетта. Она очень сильная, у неё прекрасный доктор, мы о ней заботимся. С твоей мамой всё будет хорошо, — нашёл Жавер слова успокоения для Козетты, доверчиво склонившей к его плечу свою золотоволосую головку. Усилиями врача, Жавера и Козетты Фантина уверенно шла на поправку и выздоравливала, набиралась сил. Жар, озноб, головная боль и ломота по всему телу, насморк и кашель всё меньше мучили Фантину и отступались от неё. Пусть молодая женщина была ещё бледной как полотно, но болезнь сдавала свои позиции. Фантине становилось лучше, к ней возвращался аппетит. И Жавер с Козеттой чуть ли не ликовали, видя, что Фантина успешно одерживает победу в войне с простудой. — Месье Жавер, я могу вас спросить? — робко нарушила повисшее молчание Фантина. — Я слушаю вас. О чём? — откликнулся Жавер. — Если бы у меня вместо простуды была пневмония, и если бы я умерла — вы взяли бы на воспитание к себе мою Козетту, чтобы она выросла такой же честной и доброй как вы? — посерьёзнел голос Фантины. — Больше никогда не заговаривайте о вашей смерти, Фантина, — строго велел ей помрачневший на короткое время Жавер. — Да, я не бросил бы Козетту и вырастил бы её. Устроил бы её судьбу. Признаться, я успел привязаться к вам и вашей дочери, — промолвил Жавер, смягчившись и улыбнувшись вновь повеселевшей Фантине. — Это настоящее благословение, что вы взяли меня работать к вам, месье Жавер. Я никогда не смогу в полной мере вас отблагодарить, спасибо вам за всё — что вы сделали и делаете для меня и Козетты. Храни вас Бог, месье Жавер, — Фантина одарила тёплой улыбкой Жавера, взяла его руку в свои руки и прижалась к ней губами, чем немало смутила. Но мужчину и молодую женщину прервал скрип открывшейся двери, и порог комнаты переступила Козетта — держащая в руках стакан молока. Девочка подошла к постели матери, широко улыбнувшись ей и Жаверу. — Мамочка, я тебе молоко с мёдом нагрела. Выпей, пожалуйста, — ласково велела Козетта маме и дала ей в руки стакан ещё горячеватого молока с мёдом. Фантина послушно выпила молоко и поставила пустой стакан на прикроватную тумбочку. Потом Фантина взяла с блюдца на тумбочке две пилюли и запила их стаканом воды, который после поставила на поверхность. — Спасибо, моя птичка. Молоко очень вкусное. Ты у меня такая умница, мой ангел, — поблагодарила дочку Фантина, с нежностью заправив за ухо дочери золотой локон, погладила Козетту по щеке. Девочка взяла руку мамы в свою и прижалась к её ладони губами. — Месье Жавер, ведь с мамой правда всё будет хорошо? — Козетта серьёзно и в напряжении глядела в лицо Жаверу. — Да, дитя. С мамой всё будет хорошо. Она поправляется, ещё неделю будет соблюдать постельный режим и пить лекарства — и совсем выздоровеет, — ответил Жавер вздохнувшей с облегчением от его слов Козетте, личико которой посветлело от радости. В порыве горячей благодарности за заботу о ней и маме Козетта крепко обняла Жавера, а он в смущении гладил золотые волосы девочки. Сколько Жавер помнил себя, он всегда был одинок и не знал семейного тепла. Но, глядя на Фантину и Козетту, инспектор не раз ловил себя на мысли, что теперь семья у него есть, что он больше не одинок.