-

— У меня тоже есть одно правило, — говорит Электра. От нее терпко знакомо пахнет, и Мэтт старается сосредотачиваться не на этом. — Никакого секса. — Боже мой! — Мэтт запрокидывает голову, и жгучее возмущение кипятком шпарит его внутренности. — Это может тебя удивить, — продолжает он, теперь подавшись ближе и слегка перегнувшись через стол, что было плохим решением, потому что теперь запах ближе, — но вообще-то за те десять лет с тех пор, как ты ушла, я давно двинулся дальше. И я совершенно не хочу снова ввязываться в какие-либо отношения с тобой. — Вообще-то хочешь, — парирует Электра, и Мэтта жжет внутри сильнее и горше: это то, что она всегда делала и делает — выворачивает все в свою пользу, решает за него и делает вид, что так и надо. Самое гадкое здесь в том, что они оба знают, что она права. Запах Электры забивает ноздри: он таким всегда был, давящим, удушающим, рядом с ней всегда было не вдохнуть. И Мэтт знает: она имеет человеческие формы, она заключена в контуры своей кожи так же, как все другие люди, сидит напротив него, их разделяет маленький столик. Мэтт слышит ее сердцебиение и дыхание, а по ощущению исходящего от нее тепла может определить положение ее тела, но ее запах висит таким густым туманом, что кажется, что она заполняет все пространство вокруг, и ее слишком много, путается в его волосах, забирается прямо под одежду, под кожу, ничем ее не вытравишь. Она его хочет и не собирается это скрывать даже ради приличия. Он может почувствовать это на корне языка так же, как мог почувствовать всегда, и когда-то это ощущение приводило в восторг напополам с религиозным ужасом. Сейчас это утомляет: не то, потому что поднимает со дна старые воспоминания, когда он столько лет прекрасно жил без них, не то, потому что она не разложит его прямо здесь, не спросив. Часть его этого почти хочет — другая часть бьет первую между ног. Когда Электру отвергают, тем более настолько прямо, она воспринимает это как игру, правилам которой будет следовать какое-то время, пока ей не сдадутся. А Мэтт всегда сдавался. Чаще без боя. Реже — как в самый первый раз, когда она сначала разбила ему губу, а потом взяла прямо на полу, в который въелся запах чужого пота и крови, но Мэтт его почти не ощущал, потому что на все его выкрученные до предела органы чувств давила она. Может, тогда его и захватило это смутное ощущение опасности и того, что он делает что-то грязное. Хорошие омеги не ложатся под альф просто так, не позволяют им делать все, что угодно, не дают кусать горло и ставить метки, сколько вздумается. Мэтт позволял все. Электра познакомила его с огромным количеством вещей, на многие из которых он говорил «нет». Она на это «нет» смеялась так, как будто он рассказал ей лучшую шутку, говорила «да» и делала по-своему, больше не слушая возражений. Оборачиваясь назад, наверное, можно сказать, что это все была кошмарно нездоровая дрянь, но тогда Мэтт бессовестно тек от того, как она сжимала его горло зубами, оставляя ярко-красные следы, никогда не спрашивая, можно ли. Он потом нервно потирал эти метки пальцами, надевал одежду с воротом повыше, но не мог отделаться от ощущения, что на парах на него палятся, что знают, как он отвратительно неправильно себя ведет. Мэтт позволял ей ненормально много. С Электрой по-другому не получалось, любой отказ был для нее все равно, что приглашение «ну давай, уломай меня», и иногда Мэтт отказывался, рассчитывая именно на это. С ней он чувствовал себя живым и желанным, с ней не нужно было вести себя так, как ожидают от приличных омег, и не нужно было делать вид, что секс — это неинтересно и гадко. Она никогда ни за что не осуждала. Звала обидными словами и фразами, от плохого мальчика до шлюхи, била по лицу и вообще говорила и делала много унизительных вещей, но Мэтту нравилось (или он говорил себе, что ему нравится). Она любила то, какой он чувствительный, как он разваливается перед ней за два прикосновения, как почти кончает, не трогая себя, пока лижет ей, как начинает плакать, когда становится слишком много, и как шипит, пытаясь отпихнуть, когда она вгрызается ему в шею, оставляя метки, и всегда проваливаясь в этих попытках, потому что тело моментально сдавалось, а с члена тонкой струйкой натекала лужица на живот. В какой-то момент он перестал спрашивать, принадлежит ли очередная машина Электре или она угнала ее, но машина каждый раз точно была новая — каждый раз новый запах; и иногда Мэтту хватало властной руки Электры на бедре (она неизменно клала туда ладонь, не поглаживая, не двигая ей вообще, пока вела), чтобы известись и испачкать белье смазкой. Здесь и сейчас, спустя десять лет, ему хватает того, что она сидит напротив и бросается этими высокомерными самодовольными фразами. Все ее отметины давно сошли, любая метка любого альфы сходит, если не обновлять ее достаточно долго, но от воспоминания (или от смутного недопредвкушения, такого же, как когда чувствуешь запах еды, будучи голодным) сейчас волоски на загривке встают дыбом. Тело, хорошо помнящее, как это было, реагирует, просто слыша, как она дышит. — Так что да, — говорит Электра с усмешкой, расплатившись с официанткой. Мэтт чувствует улыбку в ее голосе, он знает, как эта улыбка ощущается, когда Электра придавливает его к любой горизонтальной поверхности всем своим весом и целует, улыбаясь, перекрывая доступ к кислороду. — Никакого секса.