1. Принцесса и Дракон

Пинстрайп обожает Тавну. Эту суку, которая вернула ему жизнь. Огромная машина выплюнула его в открытый мир — и справляйся как хочешь. И он справлялся. Пинстрайп был для Нео Кортекса кем-то особенным; кем-то, заслуживающим власти. И когда Пинстрайп проходит тяжелый путь налаживания связей и создания собственного предприятия с нуля — всё разбивается вдребезги и перестает иметь какое-либо значение, когда Пинстрайп слышит новость о нём. Новом особенном мутанте, который станет для Кортекса чуть ли не важнее всего на свете. У него будет всё и сразу — огромная покорная армия, всласть и женщина. И этим кто-то оказывается рыжим кретином, который в одночасье забирает у него всё, оставляя его раненным на обломках благополучной жизни. Пинстрайп чертовски не любит, когда рушатся его планы. Ненависть пожирала его, взрывала внутренности разорвавшейся пулей. Этот слабак отнял у него всё. И от этого осознания Пинстрайпу безумно… нет, он уже не хочет всадить ему обойму свинца. Он безумно хочет забрать у него всё, что он имеет. И он начинает с женщины. В первую ночь она постоянно отводит глаза и нервно постукивает тонкими пальцами об бедра. Пинстрайп разглядывает её дрожащие икры — точеные, великолепные, аккуратные; невольно представляя, как восхитительно они будут смотреться в его крепкой, хозяйской хватке. Он хочет получить её. Чертовски сильно. Ведь именно за этим она здесь? Принцесса, которая сбежала с принцем, сама вернулась к дракону. Он смотрит на неё — и всё еще не может в это поверить. Он чуть подаётся вперёд, осторожно берёт её двумя пальцами свободной руки за подбородок — разворачивает лицо, притягивает к себе; она послушна, точно тряпичная кукла. Невыносимая; совершенно невыносимая; она не умеет ему сопротивляться — и эта мимолётная вроде бы мысль взрывается в сознании, точно выстрел в висок. Фантазия тут же услужливо подкидывает Пинстрайпу картину: Тавна под ним, покорно раздвигает бёдра и стонет, не в силах сказать «нет». Ведь в конце концов она все ещё принцесса из сказки. Раздражающе-наивная, беспомощная, девственная. Этот рыжий кретин даже не воспользовался ею. Слабак. Пинстрайп хочет испить его слабости, её слабости. Пинстрайп хочет в кои-то веки почувствовать власть — истинную, пьянящую, не омраченную своей зыбкой недолговечностью. Коснувшись её губ, Пинстрайп закрывает глаза; и с наслаждением теряет способность о чём-либо думать. Пытается целовать медленно — не получается, и с каждой секундой его язык всё настойчивей вторгается ей в рот. Она отвечает — слабо, неуверенно, но отвечает; не издаёт ни звука, ни малейшего стона — и так головокружительно не-сопротивляется ни единому ему движению. Пинстрайп притягивает её к себе, заставляя прижаться грудью к его расстегнутой ядовито-зеленой рубашке, смыкает пальцы у неё на спине, наслаждаясь теплом. Кукольная покорность Тавны только искушает его действовать дальше; искушает проверить, где же грань; на сколько её ещё хватит? Пальцы одной руки обхватывают шею Тавны сзади — чтобы можно одним жестом направить её голову вниз… …и тут она отстраняется; это происходит так резко, так неожиданно, что Пинстрайп не успевает ничего понять — и его рука, секунду назад державшая девичью шею, бессильно шлёпается на одеяло. Он открывает глаза; Тавна смотрит на него с настороженным испугом, сжав раскрасневшиеся от поцелуя губы; она выглядит невозможно мило сейчас — хотя Пинстрайпу в глубине души хочется её удушить. — Ну что ещё? Между их телами — сантиметров десять, которых не было полминуты назад. — Ничего, — отвечает она тоном, явно значащим строго противоположное. Пинстрайп сжимает кулаки. Целуя её только что, он уже представлял себе, как она насаживается на его член и хрипло стонет, выгибаясь, как её дурацкие шмотки превращается в ненужные тряпочки — и летят на пол… Пинстрайп чертовски не любит, когда рушатся его планы. Он злится; но это уже неважно сейчас — когда она так близко, и её высокая грудь вздымается так часто; он злится — но это только кружит голову почему-то, заставляя окончательно позабыть о здравом смысле. Он злится — но уничтожительность этой злости трансформируется постепенно во что-то иное; во что-то, что заставляет его жадно, плотоядно на неё смотреть. Пинстрайп хочет отомстить — хочет, чтобы она умоляла его о пощаде, корчась; хочет, чтобы она действительно почувствовала его власть. И он делает ей больно, когда она высоко вскрикивает от очередного его толчка; он делает ей больно — но этот крик настолько возбуждает, настолько пьянит осознанием его власти и её покорности, что Пинстрайп только сильнее выкручивает ей руки, до дрожи наслаждаясь её болью. Он — Дракон, а она — принцесса, которая вернулась обратно к нему в башню — и теперь непременно-непременно за это заплатит.