Часть 1

Он не помнил, как проснулся. Засыпал ли вообще? Или же все это один большой сон, слишком похожий на реальность? Гигантский ночной кошмар из детства, в котором вечность сидишь в нигде и где-то одновременно, плывешь по просторам бытия, натыкаешься на пьянящую пустоту из ничто, протекаешь сквозь скопления темноты, клубящейся в самых дальних углах шкафа, кроющейся под кроватью и среди веток деревьев за окном. Сознание – пыль, рассыпается звездами в ночном небе на маленькие кусочки. Точки нейронных звезд, рассыпавшихся по полу маленькими бусинами бисера, застрявшие в ковре, укатившиеся за край вселенной, создавшие новые квазары за миллиарды световых лет от Земли. Они липкие, пропитанные искрящимся склизким чувством неизвестности, соединены фантомными нитями реальности, пронизанными сквозь канву разума. Или же это реальность течет черной густой дымкой, сквозь сетку нейронов сознания, распадающегося метелью лепестков ангельских крыльев вишни. Тьма вокруг настолько явная, что пачкает сажей непослушные пряди, проводя приглаживающей дымкой по светлым волосам и оставляя разлагающийся невесомый туман, за мгновение окутывающий тело, проводя когтями по обнаженной душе, оставляя после себя легкие черные полосы узоров, и пропадая бесследно, чтобы в следующий раз пробраться глубже, залезть ближе и учуять что-то светлое, теплое, бьющееся жизнью за решеткой ребер. Она поглощает его целиком, как болезнь, захватывая каждый миллиметр, разрастаясь паутиной метастаз, приближаясь золотым сечением все ближе и ближе к сердцу. Словно хищник, загнавший в тупик свою жертву после долгой погони, смотря светящимися кофейно-карамельными глазами прямо в душу, раскрывая грудную клетку вытаскивает сжатое в черный обсидиановый шар сердце, а затем проглатывает, что бы ненужный орган растворился, распался молекулами токсинов, смешался с кровью и осадком осел вниз живота, растворяясь темной дымкой в ничто. Густой туман затягивает в себя, окутывает одеялом спокойствия, заворачивает скоплениями звезд и убаюкивая опускает в пустую прострацию небытия, погружая глубже в первозданные воды океана, утягивая на дно, оставляя вокруг легкие подергивания дымки, словно течением уносящиеся в беспросветную даль пространства. Тишина бьет по сознанию выстрелом пули, летящей 3000 километров/час в лоб на поражение. Оглушает громовыми раскатами непогоды, белым шумом людей на улице, осуждающими взглядами, ударами сердца, глухим молчанием в одинокой комнате, глупыми шутками, разбивающимися о лисий взгляд шоколадных глаз, постукиванием азбукой Морзе о стенку у кровати. Тук. Тук… Тук, тук… Тук, тук. Тук… Тук… Тук… Тук, тук, тук… Тук. Тук… Тук, тук… Тук, тук. Тук… Тук…. В ответ тишина, а в голове настойчиво тук, тук, тук… тук… тук… тук… тук, тук, тук. И вот уже стук переходит в барабанную дробь по черепной коробке, пробиваясь к мозгу, бьет ритмом по ребрам, пересчитывает каждую кость, разливается морозом по коже и впитывается глубже, достает ледяными пальцами до души, сжимая в своих стальных когтях звезду. А после, не дождавшись взрыва, отпускает и уходит восвояси, разливая после себя керосин и кидая зажжённую спичку на прощание, смотря как полыхают мосты над пропастью, а на другом краю взвиваются в воздух языки пламени, танцуя под крики оставшихся на том берегу без шанса на спасение, пока их постепенно, один за другим не забирает изголодавшийся по чувствам огонь, затмевая небосвод густым пеплом ожидания. Тишина всезнающая, всеведущая, она с особой мягкостью дает желанный покой, временную передышку воспаленному сознанию, а после со звериной жестокостью отбирает дарованное. Забирает себе все, смывает темными каплями слез, выгоняет оглушающим криком, выбивает последним ударом сердца. Оставляет только пустоту, плотную сырую, разрастающуюся плесенью по углам сознания. А там время течет иначе, запутываясь в коллапсе гравитационных волн, создавая воронку черной дыры, засасывая само пространство и растягивая его на многие световые года и в то же время делая не длиннее сантиметра. Она поглощает в себя все, пережевывая с хрустом, с предвкушением чего-то нового, а не получив желаемого с глубоким утробным ворчанием действующего вулкана, извергнуть из себя расплавленную магму и излить на поверхность кожи, обжигая 1000⁰ огнем, застывая чередой окаменевших ожогов. Но все эти чувства будто не принадлежали ему в полной мере. Небытие лишь пробовало его на вкус, оставляя за собой слабые попытки забрать себе сознание и тело. Пространство вокруг то поглощало его целиком, пытаясь захватить себе, то обволакивающе успокаивало, давая ощущение защищенности и спокойствия, пока новый виток не тревожил уснувшие чувства, снова погружая разум в водоворот, забирая все дальше и дальше от поверхности и держа под толстым плотным слоем воды, не давая сделать вдох, оставляя его в темноте без возможности контролировать свое тело. Годжо точно не знал, сколько он провел времени в неизвестности, пока не почувствовал, как по его щеке ползет фантомная капля. Сначала ощущение было на периферии вспыхнувшего зажжённой спичкой сознания, но чем длиннее становилась неровная дорожка, чем дольше влага оставалась на бледной коже отголоском надежды, тем ярче приходило осознание реальности происходящего. Слеза мучительно медленно следовала своему курсу, впитываясь в иссохшую кожу, оставляя пройденный соленый след позади светлой лентой, будто показывая какой путь ей удалось пройти, как только она была создана, словно маленький ребенок, хвастающийся незначительными достижениями перед мудрым взрослым, получая исполненный одобрения кивок - похвалу. Следом за первой на кожу падают еще две, распадаясь от удара на мелкие крупицы росы, моментально исчезая с поверхности, не оставляя после себя даже следа существования, чтобы по закону жизни появится где-то еще в виде разрушительного ливня, смывающего все на своем пути. Новая слеза приземляется на лоб, она не спешит уходить, медленно растекаясь по коже, превращаясь в неровную кляксу. Границы стираются, как и сама капля, впитываясь отдавая следом ощущение глубокой скорби. Оно словно удар, выбивает из легких весь воздух, заставляя судорожно глотать кислород истерзанным горлом. С первым вздохом приходит осознание окоченения конечностей, и не смотря на бешенный ритм сердца, казалось бы, готовое было сломать костяные прутья клетки, куда его посадили насильно, чтобы чувствовать чужие эмоции. Кровь, казалось, замерла в паническом ожидании, отказываясь переносить тепло, отдавать его дальше по кругу, выполняя свою изначальную функцию. Вместо этого она вся стекла обратно, давая первобытному холоду поглотить бренное тело, словно Снежная Королева пришла забрать обратно мальчика, насильно разлучить с сестрой, и одним поцелуем заморозить маленькое детское сердечко навсегда, оставив после лишь кусок льда, такой маняще бесчувственный, сверкающий в лучах зимнего солнца и совершенно точно не тающий при прикосновении теплых пальцев, не реагирующий на изучающий взгляд миндалевидных глаз. Постепенно волной черной дымки унесло в пустоту и внезапный страх, и оцепенение, и бушующий в сердце пожар неизвестности. И Сатору услышал глухой звук, доносящийся с поверхности, тогда, как он был глубоко под водной гладью и медленно опускался все ниже и ниже. Слов было не разобрать, но голос показался парню слишком знакомым, словно утренний луч солнца, пробивающийся сквозь зашторенные окна маленьким зайчиком скача до кровати, пока не достигал своей цели и не прыгал на одеяло, медленно подбираясь все ближе к лицу, он манил к себе давая почувствовать спасительное тепло в ледяном океане страха, утягивающего его все глубже в пучину отчаяния. Внезапно звуки резко затихли, а вместе с ними исчез и луч света, ведущий дорожкой из желтого кирпича на поверхность, теперь же пустота опять заполнила все пространство густым едким дымом, ядом проникала в легкие, оседала там плотным черным сажевым осадком, отравляя, давая телу задохнуться в потоках туманности, раз за разом выбивавших спасительный кислород из организма. Страх подходил все ближе, проводя по горлу своими металлическими когтями, обвивая розовым венком, царапая нежную кожу, проникая через мелкие порезы в кровоток, заполняя собой каждый миллиметр оцепенения. - Сатору… Голос снова звал его где-то там, впереди, в конце тоннеля, куда обычно говорят не ходить, куда если пойдешь, то точно не вернешься обратно, останешься навсегда на той стороне. А свет, исходящий сверху, манил чувством тепла, как в кромешной тьме мотыльки слетаются на одинокий фонарь, а на утро умирают с первыми лучами солнца, не способные прожить больше суток, не способные познать красоту этого мира, растворяясь в алых красках восхода белым фейерверком падающих звезд. Годжо все же поднимался на звук своего собственного имени, зовущего так отчаянно, порывисто, словно все эмоции говорившего были вложены в это слово из трех слогов. Са-то-ру… Сатору… Имя повторялось в его собственной голове в такт говорившему, поверхности смешались, уже он звал какого-то неизвестного Сатору, крича с берега глубокого озера, пытаясь взглядом найти всплывающий силуэт человека. Годжо уже был совсем рядом с поверхностью, когда увидел смутно-знакомые очертания. Каштановые волосы, слегка касающиеся лица, пахнущие чем-то приторно-лекарственным, перебивающим практически все, кроме легкой нотки ванили пролетевшей первой снежинкой и тут же растаявшей на еще теплой земле перед первыми осенними заморозками. Сквозь легкие подрагивания дымки были заметны очертания больших шоколадных глаз, из них с частой периодичностью капали слезы, приземляясь на лицо парня, разбивавшиеся стеклом на осколки и резавшие сознание острыми краями, заползали под кожу, проникали глубоко в мозг вызывая образы, незнакомые, но манящие переживаниями, будто он хотел быть там… Словно он был там. Одежда тоже пахла по-особенному резко, спиртом, кровью, запахом смерти, держащейся на почтенном расстоянии уважения, боясь подойти ближе, а может, опасаясь чего-то еще. - Сатору… Он открыл глаза слишком резко и яркий свет, затянутого странными тучами неба, ударил по роговице ослепляющими копьями, отчего глаза пришлось снова закрыть на пару секунд, опять погрузится в волнующуюся и бурлящую темноту. В следующее мгновение он и правда видел девушку, в ее очертаниях появилась знакомая усталость. Карие глаза и длинные волосы, в медицинском халате, по локоть в крови она читала не то заклинание, не то молитву всем богам, слов было не разобрать, но она повторяла ее раз за разом уже не первый и как ощущалось далеко не десятый раз подряд, вкладывая в слова не просто сухой долг, а собственные силы, эмоции и казалось что-то большее чем просто чувства. Фразы срывались с ее губ семенами одуванчика, подхваченные легким порывом ветра уносились ввысь на свободу, поглощаемые общим шумом вокруг и непонятностью происходящего, словно мир наконец решил перестать жить под гнетом человеческой нации и устроил конец света, в эпицентре которого оказалась она, хрупкая и бледная, олицетворение жизни всех людей, защищающих эту планету от невидимой другим опасности чужих сердец. Иери не плакала, скорее слезы, не спросив должного разрешения, сами катились из ее уставших тусклых глаз, бусинами дождя разбиваясь о поверхность происходящего. Она была намного старше, чем Годжо ее помнил, в последнюю их встречу у нее была легкая короткая стрижка обрамляющее молодое полное жизни лицо, стандартная темная форма техникума с блестящей золотым отливом пуговицей и вечная не зажжённая сигарета, постоянно переходящая из одного уголка рта в другой, когда происходящее выходило за рамки обычной рутины. Его Секо была спокойна, собрана, иногда слегка раздражена, в основном из-за него самого, его Секо была непредвзятой, рассудительной и слегка молчаливой, его Секо всего 16 лет, она на 2 курсе техникума, всегда избегающая проблем и не дающая другим в них лезть, никогда не попадавшая в гущу сражений, надежно прикрывающая тыл шаманов, защищающих людей от проклятий, защищающих их от самих себя... Его Секо сейчас сидела рядом на коленях, пока вокруг на многие километры простирал свои владения ледяной хаос и гремели взрывы чьих-то техник. Его Секо выглядела потрепано: расплывающиеся алыми розами следы крови на худом лице, запутанные волосы, темные круги под глазами и потухший взгляд, белоснежный когда-то халат покрылся пятнами грязи, как бы Годжо хотел, что бы это была чужая кровь. Все происходящее казалось ему бредом, кошмаром больного, иллюзией проклятья, захватившего в свои лапы его сознание, а никак не реальностью, обжигающей своим ужасом бытия. Гул вокруг, казалось, предшествовал апокалипсису, вот-вот земля разверзнется под ними и из трещин полезут сжирающие все на своем пути духи, поглощающие простых людей, которых он должен защитить, таков же приоритетный и бестолковый долг сильнейшего. Сатору не помнил, но был почти уверен, что лежит сейчас тут именно из-за него, из-за обещания Яге и старейшинам, а самое главное одному единственному шаману с кофейными глазами в защите всех слабых, именно из-за него Иери рискует жизнью находясь рядом, поглощенная своей техникой, леча его от чего-то, что он даже не видел и не чувствовал. Мысли как паутина, окутывали его все сильнее и сильнее своими липкими нитями, заворачивая в кокон, унося сознание от берега реальности, раскрывая алые паруса на трехмачтовике и уплывая вдаль к неизведанным туманностям бермудского треугольника, пропадая там навсегда. Тихий вздох неожиданно рядом прозвучал слишком громко, для происходившей вокруг энтропии, он якорем выловил уплывающий разум Годжо, заставил смахнуть нахлынувший водопадом поток мыслей, моргнув пару раз, прогоняя образы белоснежных мотыльков, переключился на глаза напротив. Девушка сидела застывшей статуей древнегреческой богини Гигии, смотря прямо на него, не смея проронить ни слова, дабы не вспугнуть эту иллюзию жизни. Вдали что-то заревело и взорвалось, дрожь прошла по земле, заставив подлететь на воздух мелкую гальку, изначально бывшую частью высотных серых зданий округи, а теперь беспорядочными завалами лежащую на площади. Иери потянулась рукой к лицу Сатору, ледяные пальцы прикоснулись еле ощутимо, совсем невесомо, словно боясь разбить хрупкую плоть, боясь разбить маску времени возвращения. В то же мгновение его сознание закрутилось в водовороте прозвеневшего рядом взрыва, погружаясь в уже знакомую тьму пустоты, уносясь все дальше от криков девушки, от громыхающих боев, от реальности, от жизни. Он несся среди метеоров, сгорающих в атмосфере, распадающихся в ледяную пыль и исчезающих горящими искрами бенгальских огней в беспросветную новогоднюю ночь, под радостные возгласы детей и спокойные улыбки взрослых. Он пропадал в этой пучине одиночества, захлебывался пеной неизвестности, снова его закутывала в себя тишина, опуская на дно океана фантомности, унося с собой все мысли, проносившиеся цветными фестивальными лентами в уставшем разуме, отпуская всю бренность жестокого бытия. Он погрузился в пустоту.