Зарисовка Канкуро и Сай

Это не зарисовка, а глава которая будет ещё не скоро

Комната будто сомкнулась над ней, стены стали слишком близкими, воздух — вязким, сдавливающим, обволакивающим с той удушающей плотностью, от которой не спастись. Сай стояла у стены, прижавшись к ней так, словно надеялась вдавиться внутрь, исчезнуть, распасться на атомы, лишь бы прекратить это ощущение удушающего страха. Руки дрожали, дыхание сбилось, вырванное грудью, судорожное и резкое, будто она не могла вдохнуть достаточно, как будто её лёгкие отказывались работать. Мир вокруг терял очертания, всё смазалось — пол, тени, даже мягкий свет лампы казался слишком ярким, слишком живым, обжигающим. И самое страшное — внутри не было ни злости, ни боли, ни чётких эмоций. Была только паника. Чистая, первобытная, сырая паника, сжимающая горло ледяной хваткой, пробирающая по позвоночнику, заставляющая ноги подкашиваться. Словно кто-то внутри неё выл, задыхался, царапал грудную клетку изнутри, рвался наружу. Сай не знала, как она оказалась на полу. Только ощущение холодного дерева под ладонями, губ, которые уже дрожали, срываясь в беззвучные шепоты, в попытки ухватить хоть одну связную мысль, и не дать себе провалиться окончательно. Её трясло. Внутри было пусто, но одновременно больно. Слишком больно, чтобы выдержать. И тогда — прикосновение. Осторожное, тёплое. Чьи-то руки, широкие, сильные, но не грубые, охватили её плечи, а потом притянули к себе. Объятие. Сай не сразу поняла, кто это. Не сразу смогла различить, кто прижал её к груди, кто тихо говорил. Это был Канкуро. Он не сказал ни слова. Он просто сидел на полу рядом с ней, обняв её, удерживая, не позволяя провалиться в бездну окончательно. Его руки были якорем, его дыхание — ориентиром. Он не требовал, не спрашивал. Он просто был. И этим спасал. Сай вцепилась в его рубашку, и только тогда поняла, что рыдает. Бесшумно, судорожно, как рыдают те, кто слишком долго держал всё внутри. Горло жгло, в груди — как будто камень, и только слабое шевеление воздуха от его дыхания помогало не захлебнуться. — Я… — прошептала она, и голос предательски сорвался. — Я видела в Данзо отца… Канкуро не пошевелился. Не попытался перебить. — Он… он был чудовищем, я знаю. Но он… он был первым, кто сказал, что я нужна. Что я — ценна. Хоть как оружие. Хоть как шпион. Хоть как пустая оболочка, которую можно заполнять приказыми. Он называл меня «девочка моя», не потому что любил… а потому что так проще подчёркивать власть. И я всё равно… всё равно… привязалась. Руки у неё затряслись ещё сильнее. Она чувствовала, как пальцы Канкуро легонько поглаживают её спину — не утешающе, не снисходительно, а так, будто он говорит: я рядом, я слушаю, ты не одна. — Я убила его, — выдохнула она. — Я… я отравила его. Медленно. Неделями. Смотрела, как он слабеет. Я не могла продолжать быть рядом, видеть, как он ломает других… и как я ему всё ещё верю. Я боялась, что начну защищать его, когда его наконец кто-то решит устранить. Она всхлипнула, уткнувшись лбом в его плечо. — А потом… когда он умер… я не чувствовала свободы. Только пустоту. Только… подтверждение. Что он был прав. Я — идеальное орудие. Я — девочка, которая уничтожила своего отца. Потому что не смогла просто уйти. Потому что не могла простить, не могла позволить себе жить, пока он дышит. Канкуро вздохнул. Тяжело, но тихо. — Он не был твоим отцом. — Но в голове — был, — прошептала Сай. — Я это знаю. Я не оправдываю. Но он… Он был первым, кто держал меня за руку, когда я почти умирала. Не потому что заботился — а потому что я была активом. И всё равно… Это отпечаталось. Как яд. Как зараза. Она замолчала. Долго. Просто сидела, прижимаясь к нему, вцепившись в ткань, дрожащая и хрупкая, как фарфоровая фигурка, вот-вот готовая треснуть. Канкуро не предлагал ей утешений. Не говорил, что всё пройдёт, что она «сильная», что «так надо». Он знал: сейчас каждое слово, даже доброе, может стать гвоздём в рану. И потому просто был. Молча. Рядом. — Ты не орудие, — сказал он потом. — Ты человек. Живой. Ломающийся. С ранеными руками. С мозолями на душе. С памятью, которую нельзя стереть. Но ты всё ещё — человек. И этим ты ценна. Сай вздрогнула. Глаза были сухими, голос — осипшим. — Мне страшно. — И это нормально. — Мне стыдно. — И это значит, что ты не потеряла себя. — Я хочу умереть. Иногда. Потому что легче так, чем снова стать никем. Канкуро сжал её крепче. — Но ты здесь. Ты дышишь. И ты не одна. Всё внутри неё медленно, но уверенно сбавляло ритм. Тревога не ушла, но стала чуть тише. Паника ещё пряталась под кожей, но отступила. И впервые за много лет, Сай позволила себе лечь головой на чью-то грудь и заснуть. Не от усталости, не от бессилия, а от того, что кто-то пообещал быть рядом. И не предал. Сай сидела в мастерской, полутёмной, затянутой лёгким дымом от лампы и сухих масел, запах которых въедался в кожу, словно пыль её прошлых жизней. Она тихо сидела, ссутулившись, кутаясь в тонкую кофту, хотя жары в Суне всё ещё было с избытком. Она не могла найти себе места. Пальцы дрожали не от холода — от усталости, от раздавленной тишины, от слишком тяжёлых мыслей, что не давали выдохнуть, не позволяли уму распрямиться. Воздух был слишком плотным, в голове гудели обрывки докладов, искажённые слова Данзо, и её собственный голос, шепчущий о том, как всё могло быть иначе, если бы… если бы. — Я… — голос сорвался, хриплый, словно чужой, — я не хочу больше быть шиноби. Не хочу жить в Конохе. Не хочу видеть всех этих людей, проходить по тем улицам, дышать одним с ними воздухом. Я не могу смотреть в глаза тем, кто верит, что всё в порядке. Не могу слышать, как кто-то смеётся, когда внутри меня… словно затрещал камень. Словно я стала пустой колодой, по которой бьют сапоги безразличных голосов. Канкуро медленно отложил инструмент, вытер руки, и подошёл ближе. Он не перебивал. Он сел рядом, как всегда, спокойно, с тем пониманием, которое не требовало объяснений. Он просто слушал. И этого было достаточно, чтобы голос Сай не сломался окончательно. — Но, Канкуро… — она сжала руками виски, наклонилась вперёд, словно её собственный вес стал слишком тяжёлым. — Скоро начнётся война. Аме шевелится. Акацуки, разведка, всё это… Мне нельзя стоять в стороне, я же часть этого. Я… я слишком много знаю, слишком много видела, слишком долго была в грязи, чтобы просто выйти из игры. Я не верю, что смогу остаться невовлечённой. Он притянул её к себе, обнял крепко, но не давяще. Его грудь медленно поднималась и опускалась, создавая тот самый ритм — устойчивый, спокойный, в котором можно было укрыться. — Ты не обязана вмешиваться, — сказал он тихо, глядя куда-то вперёд, в глубину тени, что падала от полок с масками. — В тылу тоже много работы. Порой самые важные битвы ведутся не на поле, а в головах. В записях, в анализе, в тех, кто вытаскивает раненых, укрепляет рубежи, защищает тех, кто не может себя защитить. Сай дрогнула, но не отстранилась. — Но как же Итачи? — прошептала она. — Он… он всё ещё там. Он вроде с Орочимару. — Итачи — это не твоя война, — спокойно ответил Канкуро. — Он сделал свой выбор, он знает, что делает. И он не один. Он всё ещё с Орочимару, ты не забыла? Он сам выбрал быть там. Потому что, возможно, только там он может исполнять свою миссию. Всё хорошо. Они сами между собой разберутся. А если нет — Гаара за ними присмотрит. Сай вскинула голову, в её взгляде мелькнул страх, какой-то почти детский. — А за Дейдарой? — выдохнула она. — Кто за ним присмотрит? Он же… он не злой. Просто… запутавшийся. Канкуро вздохнул. — Его скоро заберут на родину. Не переживай. Суна не держит пленных, если может их отпустить. Казекаге уже сказал своё слово. Он не будет держать при себе тех, кто может быть полезнее в другом месте. А если он — часть чужого плана, то пускай этот план разворачивается без твоего вмешательства. Это не твоя ноша. Ты не должна быть спасительницей всего мира. Сай прижалась к нему лбом. Она хотела заплакать, но не могла. Всё внутри давно пересохло, слёзы уходили в кожу, в кости, в шрамы. Они не проливались наружу. — Я не хочу туда возвращаться, — прошептала она. — В Коноху. В дома, где стены пропитаны страхом, где чужие глаза сверлят тебя сквозь маски. Где ты ничего не значишь, если не держишь кунай у горла у своего врага. Я хочу остаться. Тут. Где мне улыбаются, а не оценивают. Где я могу просто нарисовать, не думая, кому эта картина пригодится. — Тогда оставайся, — тихо сказал он. — Никто тебя не выгоняет. Даже если война начнётся, ты не обязана быть частью фронта. Твоя жизнь важна. Ты — важна. И в этих словах не было лжи. Не было обещаний, за которые придётся платить. Не было ни долга, ни долга крови, ни миссий. Только правда. Простая. Жестокая. Освобождающая. Сай закрыла глаза. Мир немного сместился. Но впервые за долгое время — не рухнул. А это уже было больше, чем она просила. Сай подалась вперёд, робко, будто опасаясь собственного импульса, и осторожно, почти невесомо, прикоснулась губами к щеке Канкуро. Это был не поцелуй в романтическом смысле, нет. Это было то прикосновение, что делают дети, которые хотят убедиться, что кто-то рядом действительно существует, что его можно коснуться, что его тепло — настоящее. Её дыхание дрогнуло, и она будто сжалась в себе, а Канкуро, не говоря ни слова, просто крепче обнял её, будто это было самое правильное, что он мог сделать. Без вопросов, без намёков, без принуждения. Только объятие. Тепло. Якори. — Знай, тебя просто использовали, — прошептал он, и голос его был почти не слышен, но каждой буквой ложился в её истерзанную душу. — И сейчас должно быть плохо им. Не тебе. Плохо тем, кто сделал тебя инструментом, а потом выкинул, как только ты стала больше, чем они могли контролировать. Сай закрыла глаза, и слёзы, до этого запершиеся в груди, стали капать на рубашку Канкуро, медленно, тихо, как утечка боли, как разрыв на старом шраме. — Но Шин… — голос её срывался, будто от внутреннего жара, будто ей резали горло изнутри. — Брат… Он даже не посмотрел на меня, когда… когда я ушла. Меня выгнали из Корня, словно я никому не нужна. Меня выдернули из команды, как гнилой зуб. Словно я — ошибка. Лишняя. Отработанная. И теперь, я не знаю, где моё место. Канкуро мягко взял её за подбородок, поднял голову, и легко, как умеют только те, кто знает, когда не нужны слова, поцеловал её в лоб. Его ладонь коснулась её щеки, вытирая слёзы большим пальцем — осторожно, будто касался чего-то хрупкого, что легко может расколоться. — Ты сейчас со мной. Помнишь? Сай всхлипнула, вскинула на него взгляд, полный боли, но и чего-то ещё — растерянности, слабой, тусклой, но всё же надежды. Того тонкого огонька, что ещё не потух в ней. Того, что удерживало её от падения в ту бездну, к которой она столько раз подходила слишком близко. — Помню… — прошептала она. — Тогда всё остальное — потом. Сейчас есть ты. И я. И небо над нами, и стены, что не давят. Мы в Сунe. Здесь ты можешь быть просто Сай.