Свитер

      — Почему же они за вами не уследили, мсье Астольфо?! — сокрушался Марко, обрабатывая покрасневшую кожу на его груди мазью от ожогов. С точки зрения Астольфо тут вообще не о чем было волноваться, даже пузыри не вздулись, но Марко переполошился так, будто увидел ожог третьей степени.       — Что значит «уследили»? Они не няньки и не ходят за мной по пятам!       — Вы меня простите, мсье Астольфо, — Марко упрямо поджал губы, — но лучше бы ходили! Пока вы на работе — хотя видит Бог, я вообще не знаю, зачем вам работать — за вас отвечают они!       Астольфо отстранил от себя его руку и удержал, приподнявшись на кровати и выразительно заглядывая Марко в глаза, расстроенно моргающие за большими очками.       — Я сам за себя отвечаю. И ошпарился я тоже сам.       — Вы так говорите, будто это повод для гордости!       — Ещё какой повод.       — Я так не думаю, — подчеркнул Марко, высвобождая руку. — Позвольте я наложу повязку.       — Марко, у меня просто немного кожа покраснела! Не надо меня бинтовать, будто я в перестрелке побывал! — взвыл Астольфо, но иногда спорить с Марко было всё равно, что пытаться вылезти из огромного клубка пушистой розовой пряжи: не на что опереться и попросту вязнешь в этой мягкости. Проще уж расслабиться и позволить ему сделать то, что он хочет.       Марко замотал его бинтами поперёк груди, да ещё пустил повязку через плечи и закрепил на спине.       — Вот, так-то. Лучше бы вам сегодня остаться дома на случай, если поднимется температура…       — Скажи спасибо, что рука у меня на тебя не поднимется, — проворчал Астольфо, вставая. — Я не собираюсь валяться в кровати из-за того, что вчера слегка обжёгся. Кстати, где мой свитер?       Марко замешкался:       — Тот старый страшный шерстяной ужас, в котором вы вчера вернулись домой?       — Да, Марко! Тот старый страшный шерстяной ужас, в котором я вчера вернулся домой! Где он?       — На нём пятно от кофе и дыры. К тому же у вас слишком нежная и чувствительная кожа для такой грубой шерсти.       — Марко, — сказал Астольфо опасным голосом. — Где. Мой. Свитер?!       Иногда и с ним самим не стоило спорить. Марко сдался:       — Сейчас принесу, мсье Астольфо. И всё-таки я считаю, что мсье Фролло стоило отговорить вас от…       — Марко!       Марко будто ветром сдуло, а Астольфо сел на кровать, застёгивая рубашку и вспоминая свою вчерашнюю неловкость.       Да, он сам виноват, что схватил большой термопот, не проверив, плотно ли закрыта крышка. Сама по себе ошибка — не повод для гордости, но ведь он допустил её сам и сам за неё отвечает. Не Роланд, не Оливье, а он, Астольфо.       Он не смог бы объяснить Марко, почему это повод для гордости. Он и сам до конца не понимал, почему, но попытки обвинить кого-то другого бесили так, будто у него отнимали что-то важное. Пусть это «важное» и было правом называться болваном, выплеснувшим горячий кофе себе на грудь.       Свитером он обзавёлся именно так.       Пока Астольфо, запершись в туалете, прикладывал к груди собственную рубашку, смоченную холодной водой, Роланд топтался под дверью, спрашивал, как дела, не нужна ли помощь, и раздавал ценные советы вроде «надо приложить что-то холодное».       — А я, по-твоему, чем тут занят? — огрызнулся Астольфо.       — Может, в больницу?       — Ага, сразу в ожоговый центр, в палату с Фредди Крюгером!       За дверью послышалось хмыканье, и Астольфо, подняв взгляд, увидел в зеркале над раковиной собственную довольную улыбку. Роланду понравилась его шутка!       Но потом он посмотрел на собственную одежду, грудой лежавшую на полу, на мокрую рубашку, и приуныл: а теперь-то что делать?       Роланд на удивление быстро догадался, в чём проблема, и спросил:       — Тебе, может, футболку принести? У меня вроде лежала где-то запасная.       Футболку?.. Астольфо не хотел, чтобы у Роланда и Оливье появились вопросы по поводу шрамов на руках. Даже если они ничего не спросят, то обязательно что-нибудь подумают или сделают понимающие лица, что ещё хуже, потому что ни черта они не поймут, а если поймут, то неправильно!       Видимо, он молчал слишком долго, потому что Роланд выдвинул новое предложение:       — Слушай, если не хочешь футболку, то у меня есть свитер, но он старый, и Оливье говорит, что им только пол мыть…       — Давай!       Свитер был серый, огромный, грубой крупной вязки, с высоким горлом. Такой свитер мог бы надеть марсельский рыбак, чтобы выйти в бушующее море. Он закрыл Астольфо от подбородка до середины бёдер, окутал жёсткими колючими прикосновениями. На обожжённой груди это было даже больно, но…       Ему нравилось. Не так, как раньше, бывало, нравилась боль, приносившая хоть какое-то облегчение; нравилось иначе, по-хорошему. Этот свитер не пытался стать ватным облаком, не был мягеньким тёплым махровым полотенцем или детской фланелевой пижамкой. Он защищал — но в то же время напоминал о реальности своей грубостью и простотой. Астольфо обнял сам себя слишком длинными колючими рукавами: это свитер Роланда, ужасный колючий свитер Роланда — но какой же это прекрасный, замечательный, самый лучший свитер!       — Эй. — Роланд снова постучался. — Ты там смириться со зрелищем пытаешься?       Зрелище Астольфо вполне устраивало, что не помешало ему, выйдя наружу, ответить:       — Как ты вообще этот кошмар носил?       Что ж, больше Роланд «этот кошмар» не носил — но видел его довольно часто, потому что за исключением тех дней, когда Марко всё-таки удавалось отобрать свитер, чтобы почистить или заштопать, Астольфо ничего другого не надевал.       «Кошмар для любого человека с зачатками вкуса!» — говорил Оливье, на что слышал: «Это твоё лицо — кошмар для любого человека с зачатками вкуса».       «У вас будет раздражение!» — говорил Марко, на что Астольфо отзывался: «Будет, если не помолчишь».       Дядя просто смотрел — а Астольфо смотрел на него в ответ и улыбался. Эмоции дяди понять было трудно, но если свитер его бесил — за это Астольфо был готов полюбить его ещё больше.       Свитер, конечно, а не дядю.