убейся об стену

Утром не осталось ничего. Рассвет пустой. Даже какой-то вакуумный, потому и дышать лишний раз не хотелось. Первое ощущение нового дня — холод. Второе — сырость. Третье — не ощущение даже, наконец-то звук. Симафор. Как комариный писк. Санеми обрадовался ему как приветствию старого доброго друга. Железная дорога и стук колес — лучшее, что он успел романтизировать. Поезд семенил мимо. Санеми закрыл глаза и представил, как бежит сквозь кишечник железнодорожного хозяина, перепрыгивая между вагонами. Захотелось никогда больше не спать, ночь напролет пялясь из окна тамбура на ритмично провисающие провода. Гул железной махины затих. Санеми вспомнил, что замёрз в сырых от росы кедах. Мёрзнуть не так страшно, как бояться. Если бежать, то от холода можно спастись. От паники — нет. Утро всегда бывает холодным. Пустым — вряд ли. В городе нет ничего пустого. Он до отказа забит чьим-то постоянным присутствием, в нем слишком много жизни. А смотришь на других — значит, пялишься в зеркало на свое отекшее лицо. И не узнаешь в себе себя. Да, город плох, потому что там есть ты. Никуда не денутся здания, куда ты заходил, и маршруты, которым слепо следовал. Каждый человек — это ты. Тебя много, ты разный, ты никакой. А пустырь не просто так получил свое имя. Места ощутимо больше. Настолько, что Санеми здесь поместился целиком, не дробясь на лица прохожих. Ever throwing at his home? Вечером дома было всё. Сейчас дома не было ни Санеми, ни зеркала. Оба разбиты. Обоим лучше было бы никогда не видеть друг друга. Их встреча — поединок, завершившийся со счётом 0:0, потому что проиграли все. Именно в этом зеркале Санеми предельно чётко увидел того, на кого меньше всего хотел быть похож. Оно за это поплатилось — теперь валяется на кафельном полу в ванной, как конфетти после праздника, — такое же блестящее и бесполезное. Two steps forward, three steps back. Нет ничего хуже четырех стен, если они пропахли тобой. Если ты растворился в них. Если знаешь каждый угол. Они не становятся родными, они просто придатком прирастают. Пространство измеряется шагами. Взад-вперед, взад-вперед… До бесконечности. Лучше не станет. То, что связано с тобой, по определению никогда не станет лучше. Потому что помещение — часть твоей жизни. Прочь. Дверь — лестничная клетка — дверь — двор. И снова то же самое. Едва ли Санеми знал это место хуже, чем себя. Прочь. Угол дома — улица — город. Тот самый, в котором ты находишься. Прочь. Прочь. Прочь! Could it be worse…quite doubtful. А дальше бежать уже некуда. Санеми ненавидит этот асфальт за то, что он не разверзается под ним. За то, что он — тоже элемент жизни. Соучастник преступления. Санеми ложится на дорогу и бьёт кулаком по мёртвому покрытию. До исступления. Пока не теряет силу. Это тоже слишком похоже на обычный день. Не то. -Кэмел синий. -С вас 192 рубля. Пачка в кармане, Санеми пролетает мимо промозоливших глаза стеклянных дверей. Крики кассирши, осуждающие причитания очереди, суетливая беготня охраны — это уже где-то там, за спиной. Санеми курит на бегу, потому что не хочет останавливаться. Башка взорвется, если он хоть ненадолго задержится среди этих улиц. Каждую из которых в радиусе пяти километров он изучил лучше собственной биографии. Проклято. Такая дрянь… Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы… Сколько часов прошло? Часов ли, минут? Не всё ли равно? Главное, что ненавистный город отступил перед немой степью. А здесь хозяйствует ветер. Здесь нет ничего. Попадая сюда, словно сам перестаешь существовать. Вот здесь хотелось бы быть похороненным. Здесь всё другое. Никак не осквернённое тобой. Трава жёсткая, холодная. Но всё-таки заставляет чувствовать что-то, Санеми глупо ухмыляется, когда первая сорванная ветка оказывается шиповником. Он падает лицом в этот куст. Кожу приятно дерет. Было бы здорово никогда не встать, никогда не уйти отсюда. Never woke up, died alone. Хотелось бы, чтобы на похороны пришли все, кого знал. Чтобы они пили за упокой души, смеялись, гуляли. Веселились. Мать с загадочной улыбкой пела бы песни. Друзья бы бухали на брудершафт, проливая по половине содержимого на свежевскопанную землю. Братья и сестры водили бы хороводы вокруг могилы. Don't go there to mourn, But to celebrate. Последняя сигарета. И когда они только успели закончиться? Зато самая сладкая и ценная, сильнее других оседает на связках. Санеми жалеет, что фильтр тоже нельзя скурить. Смотрит в необъятное небо над такой же необъятной степью. По примете на последнюю сигарету нужно загадать желание. Её нельзя никому отдавать, она твоя. Так говорят. И Санеми загадывает быть принятым этой степью, сиюминутно умереть и оказаться запорошенным колючим снегом, который потом растает, превратится в грязь и всё равно будет куда уютнее дома. Потому что сам себя никогда принять не сможет. Так пусть ветер выдует из башки все воспоминания, опустошит эту жизнь. Дотла. Он засыпает счастливым. Наконец-то нашедшим свое место. I don't wanna be, I don't wanna be me. I don't wanna be Me anymore. I don't wanna be, I don't wanna be me. I don't wanna be Me anymore.