Часть 1

      Я долго разговаривал со слепком твоей души в безжизненном полотне портрета.       Когда понял, что видеть твой чёткий профиль ограниченным сухими деревяшками рамы более не могу, начал читать. Зарывался в библиотеку крестного и искал.       Вначале ты не понимал, что за эмоция поселилась в глубине моего взгляда. Продолжал язвить думая, что я не понял, что притворство твоего слепка липовое.       Я любил тебя. Я видел твои эмоции, которые ты старательно пытался скрыть, чтобы не знал я о истинности твоей сути. Чтобы не тревожился пониманием, что настоящий ты всё ещё здесь, за хрупким полотном. Магия ли так пошутила после смерти твоей? Я не знаю. И ты, верно, тоже.       Когда однажды вечером, подготовившись полностью, не будучи уверенным, но будучи настроенным идти до конца, чертил я пентаграмму пред ликом твоим, ты начал что-то подозревать.       Когда разрезал я плоть свою, принося дар магии, твои глаза распахнулись от понимания и поднимающегося из глубины груди ужаса.       Ты кричал, приказывал, взывал, молил, чтобы я остановился.       Пробужденная искренними твоими эмоциями полная уверенность в том, что за полотном ты, а не жалкий твой осколок, только добавила решимости довести до конца начатое.       Процесс был запущен, а меня не остановило бы ничего.       Последний катрен и капля ритуальной крови на пентаграмме ознаменовала яркая вспышка.       Магия утихла.       И сейчас ты лежишь прямо в центре ритуального круга. И я наконец-то могу рассмотреть тебя в полный рост. Твои разметавшиеся волосы, трагичный излом бровей, совершенно не свойственный образу твоему. Так хотелось дотронуться. Но нельзя.       Ты начал просыпаться.       Несмело поднялся на колени.       В глубине твоего, пока не сфокусированного взгляда плескалась такая искренняя надежда, что мне на секунду даже стало жаль.       Ты медленно осмотрелся.       Поднял взгляд, прямо на меня, и…       Замер. Глаза твои остекленели. И такое глубокое отчаяние в них отразилось, что, была бы возможность, я кинулся бы в объятия твои.       Но осталось только печально улыбнулся.       Сидя в чопорном кресле, не подходящем мне, как есть — растрепанный, каким всегда я был, смотрел я на тебя из портрета плоского: тюрьмы, в которой заточен был ты сам.       И грустно улыбался.