11.

Наверное, будь Кэрол хорошим полицейским, она бы схватила малость покоцанную рацию и передала бы всем, кто готов слушать, что вот прямо сейчас в Фоллс Энде, в доме в конце улицы находится вестник. Хотя нет, наверное сперва она бы прострелила ему коленную чашечку, а лучше обе, для верности, примотала бы как раз к этому стулу, на котором он с таким комфортом устроился, и потом бы связалась с шерифом, к примеру. Но Кэролин подозревает, что её карьера плавно подходит к концу, не успев толком начаться, а эпитет «хороший» выглядит слегка спорным учитывая всё недавно происходившее. Будь помощник просто какой-нибудь героиней триллера о деве в беде, причем даже не обязательно выпускнице полицейский академии, она бы уже резво сбегала по ступеням вниз, предварительно метко зашвырнув рацию в голову Сиду, а на выходе из дома её бы уже караулил отважный герой. Ну или, согласно негласным новейшим трендам, героиня и непобедимая армия в придачу. Но Кэрол что-то очень устала. Вот прям настолько, что глядя на сверкающее лезвие в руках, покрытых вязью шрамов, не ощущает почти ничего. Почти. На самом деле у неё в том или ином виде, но мелькает мысль и о том, чтобы швырнуть рацию в голову, и о том, чтобы прострелить колено. Мелькает и отступает. То болезненное и сломанное внутри неё, что побуждает её тащить Джейкоба в хижину, лгать о его смерти, лгать обо всём практически, что каким-то боком касается старшего Сида, то неправильное и любопытствующее, сейчас словно снова поднимает голову. Она стоит истуканом, что, конечно, совсем непозволительно, каким бы она новичком в полиции ни была. Кэрол не отдает себе отчёта, но она вызывающе невежливо пялится на Джейкоба. Её глаза перебегают с его крепких кистей к предплечьям, вены на которых причудливым образам сплетаются с дорожками шрамов. К лицу, на котором всё те же шрамы от ожогов так резко контрастируют с бледной кожей. Сид смотрит на неё слегка наклонив голову. Почему-то он думает, что если сейчас в глазах этой девчонки, Кэ-рол, мелькнёт хоть что-то, что ему не понравится (а список этого нескончаем и разнообразен), он просто свернёт ей шею. Плевать, что там потом скажет Джозеф, какие там у него видения и ви́дение. Он достаточно уже получил в свое время этих взглядов полных унизительной жалости, лживого сострадания, неподдельного отвращения и чистого страха. Правда, последнее ему, пожалуй даже нравится. Но на лице у девушки написана только абсолютная и всепоглощающая усталость, сквозь которую проступает нечто похожее на любопытство. Вестник понятия не имеет, о чём можно любопытствовать находясь в одном помещении с ним. Если только задаваться вопросами собственного выживания. Сид встаёт, и Кэрол тоже как будто оживает. Она прикрывает за собой дверь, переступая порог комнаты, настороженно смотрит. Её рука дёргается к пистолету в кобуре, Джейкоб насмешливо цокает языком: — Я буду быстрее, и ты это знаешь. Тихо, Кэ-рол, тихо, — снисходительно и успокаивающе произносит вестник. «Наверное со своими волками он так же. «Тихо», «место», — рассеянно отмечает помощник. Впрочем, руку от кобуры она убирает. Соревноваться с солдатом элитных войск, пусть даже с тем, у кого ворох диагнозов, ей кажется гиблым делом. Как и всё это место, Кэрол. Гиблое. — Сядь, — миролюбиво предлагает мужчина, указывая кончиком ножа на стул, девушка отрицательно крутит головой. Ей хорошо и у двери. Вестник пожимает плечами. — Кэ-ро-лин, — Сид закладывает руки за спину, внимательно смотрит ей в лицо, — ты же помнишь, что Хадсон всё ещё у Джона. О, да, помощник это ещё как помнит! Хотя предпочла бы забыть, как и весь этот округ с его обитателями. — Не говоря уже о других жителях, ты же помнишь клетки у моего дома? Помощник не сразу понимает, что «домом» он называет это жуткое огромное здание в колониальном стиле. Дом ветеранов, кажется, так. Или центр по адаптации участников войны, что-то в этом роде. Не для всех адаптация прошла успешно. — Это звучит как попытка шантажа, — твёрдо произносит Кэрол. — Хочешь сказать, мне что-то надо сделать, чтобы сохранить им всем жизнь? — Тут вопрос, Кэ-рол, что делать не надо. Не надо много болтать. В том числе и о том, как изменился наш общий знакомый Пратт, — ухмыляется Джейкоб. Девушка чувствует, как мир перед глазами начинает двоиться. Откуда эта рыжая скотина вообще может знать о её разговоре с Мэри Мэй. Или же он просто сказал наугад? Мэри Мэй и Джон. Что если это правда. Что если она и сейчас с ним. Господи. — Как там это говорится? — Сид наклоняет голову к плечу, словно и в самом деле пытается вспомнить что-то. — «Нем, как могила»? — подумай, Кэро-лин, о возможных трактованиях этой пословицы. И о том, скольких своих знакомых ты хочешь видеть мёртвыми. Помощник никогда не думала, что выражение «глаза зловеще блеснули» может быть применимо к кому-то кроме каких-нибудь вурдалаков из фэнтези. Но сейчас она видит именно это. — Ну с Праттом не очень сработало, что я делала, что хотел ты, — с горечью произносит помощник, понимая, что сейчас преимущество не на её стороне. Да и было ли когда-то. — Он жив и перестал быть жертвой. Это ты считаешь недостаточным спасением? Что с шизоида взять. — Твоё молчание — и живут все те, кто ещё не доказал, что они достойны не быть жертвой, — Джейкоб в ходе диалога оказывается всё ближе к Кэрол, и сейчас его шесть с лишним футов возвышаются над девушкой. Она вновь чувствует запах свежевыстиранной одежды, с прискорбием отмечая, что её облачение, как и она сама, вряд ли может похвастаться подобной свежестью после целого дня беготни Чёртов чистюля. — А что если нет? — помощник задирает голову, чтобы встретиться взглядом с Сидом. — Что если я больше не хочу врать? Она очень хочет звучать уверенно, как и должен звучать представитель закона. Но беда в том, что это всё мало напоминает хоть что-то, связанное с законом и логикой. — Кэ-ро-лин, — размеренно и слегка растягивая слоги произносит вестник, — ты что-то упоминала про шантаж. Так вот, Кэро-лин, мне не нужен шантаж, учитывая, что прямо сейчас я могу просто перерезать тебе горло. Кэрол ничего не отвечает. Она, ведомая всё тем же болезненным и как будто щекочущим изнутри любопытством, смотрит в лицо Джейкобу. Она никогда в жизни не видела таких прозрачных зелёных глаз. Никогда в жизни она не думала о мужчинах постарше, как о мужчинах. Они могли быть наставниками, учителями, приятелями. Но какой-то иной, более, скажем так, интимный контекст? Хм, нет. Кэролин решительно, боясь, что упустит тот самый пик, который толкает её, подначивает к сомнительным поступкам, касается руками груди вестника. Проводит ладонями по серой футболке, ощущая твёрдость хорошо развитых грудных мышц даже сквозь ткань. Да что там «хорошо развитых», ей кажется, перед ней идеально слепленный киборг или какая-то ожившая античная статуя. Сид перехватывает её запястье, сильно давя всё на те же синяки, оставленные Праттом. И если хватка последнего уже напоминала девушке стальную, то не ясно, с чем тогда сравнивать хватку вестника. Кэролин чуть морщится, но не может остановиться. Она приподнимается на носки и прижимается губами к губам Джейкоба. Её накрывает одуряющий запах леса. Хвоя, мох, дым от костра, свежесть горной реки. Ей больно от все ещё подзаживающих ранок на губах, она пробегается кончиком языка по плотно сжатым губам старшего Сида. Она едва ли соображает, что делает. Уходят изматывающие мысли о том, что уже сделано, и о том, что грядёт следом. Остаётся дыхание, ставшее прерывистым, приятная твёрдость губ мужчины и невероятное чувство принадлежности самой себе, а не каким-то там законам, условностям, заданиям и мукам совести. Она снова проводит языком по губам вестника, желая углубить поцелуй. Кэрол чувствует, что её сердце опять совершает жуткие кульбиты в грудной клетке от этого сочетания запретной сладости и ужаса от всего происходящего. Она скользит свободной рукой по слегка шершавому от отросших волосков затылку Сида. Он резко и зло мотает головой, прерывая контакт, свободной рукой обхватывает её челюсть, заставляет взглянуть себе в лицо. Его глаза — яркая еловая зелень. — Я не любитель подобных игр, помощник, — тихо говорит Джейкоб. Тихо и предостерегающе. — Надо же, — щёлкает он языком, — я и не предполагал, что сопротивленцы додумаются до такого. Чья это была идея, помощник, подложить тебя под меня? Кэрол всё ещё находится в том прекрасном состоянии опьянения от собственной решительности, когда фраза старшего Сида вонзается миллиардом ледяных игл в её сознание. Отрезвление наступает резко, девушка сразу остро осознает, что вот только что по собственной воле она целовала одного из шизанутых фанатиков. Куда-то пропадает всё то, что подтолкнуло её к Сиду, испаряется азарт, она снова всего лишь та, кем её хотят видеть. Мужчина же, напротив, как будто только сильнее вжимается в её тело: — Я скажу тебе это раз. Я мог бы оттрахать тебя здесь у стены во все дыры, помощник, и не единожды. Но на мои решения это никак не повлияло бы. Так что не стоит и начинать. Кэрол ощущает себя примерно как если бы памятный крепыш в бункере таки шарахнул по ней свой битой в колючей оплётке, а сверху ещё и вывернул бы ведро рыбьих кишок. Джейкоб, наконец, возвращает дистанцию между ними. Он спокоен, в его взгляде читается то самое лёгкое пренебрежение, которым он обычно награждает всех тех, кто, по его мнению, слишком слаб. — Я думаю, мы друг друга поняли, — резюмирует старший Сид, слегка отодвигая Кэрол от двери и бесшумно покидая комнату, а затем, надо полагать, и дом. Помощник думает, что лучше б он и правда свернул ей шею или чем ещё он там грозился. Потому что смириться с новым уровнем пробитого ею дна, это какая-то сверхзадача. Её даже не радует, что в этот раз тет-а-тет с Джейкобом не заканчивается её беспамятством. Кэролин со вздохом подбирает выроненную рацию, и прикидывает, что если бы она вела дневник, то запись выглядела бы крайне забавно, в духе «Дневников вампира»: «Дорогой дневник! Сегодня меня отверг один из лидеров религиозной и крайне агрессивной секты. Пригрозил свернуть шею, но пока просто ушёл. Словами не описать моего разочарования…» Кэролин смеётся, хотя не сказать, чтобы ей сильно весело.