Глава IV

Пока хаос поглощал оба мира, ками гасли один за другим, словно звёзды в охваченном тьмой небосводе. На острове Ахадзи мрак Идзанаги постепенно рассеивался. Райто стал для обезумевшего бога единственным светом во мраке и лекарством, медленно возвращающим его к рассудку. Идзанаги проводил все время с малышом, не подозревая, каким он станет в будущем. Его загрубевшие пальцы теперь неуклюже перебирали мягкие детские волосы. Внешне ребёнок был точь-в-точь похож на своего отца, каким его запомнил мужчина: чёрные глаза, глубокие, бездонные, как ночное небо; кожа, белая, почти прозрачная; серебристые волосы, что мягко переливались в лунном свете. Но в его взгляде – не только холодная сила, но и дремлющая тьма отца, готовая вырваться. С возрастом в нём всё сильнее проявлялась натура Цукуёми – упорная, стойкая, – но сквозь неё всё отчётливее проступала тень безумия. Счастью Идзанаги не было предела, хоть кое-что его сильно тревожило. Это было смутное, гложущее чувство, подобное червю, поселившемуся в сердцевине спелого плода. Дитя росло слишком незаметно, словно человек. Мужчину беспокоило, что сила внука будто не пробудилась полностью или что-то ее сдерживает. Но именно это позволило ему насладиться и вжиться в роль родителя. Понять ту нежность и ответственность, которую приносит воспитание. Он вспоминал свои божественные творения и с удивлением обнаруживал, что забота об этом маленьком существе приносит больше удовлетворения. Но, вопреки этому, каждый новый шаг Райто проникал в душу бога не только теплом, но и мучительной болью. Идзанаги жил каждым мгновением, ощущая горькое осознание, словно яд, отравляющее эту радость: он занимает чужое место, уготованное другому. Именно Цукуёми, его сыну, было суждено услышать этот лепет, увидеть первые слова и шаги ребенка. Но судьба распорядилась иначе. Идзанаги чувствовал, как тень сына становится все длиннее, накрывая его самого. Мужчина отчаянно пытался унять вину, подавить разъедающую ненависть к себе, но снова потерпел поражение. Тьма внутри него росла, питаясь его бессилием. Последней каплей стал горький плач Райто посреди ночи. Подчиняясь инстинкту, Идзанаги потянулся к спине ребёнка, чтобы успокоить его, и открыл глаза... Реальность словно исказилась, поплыла перед глазами, словно отражение в неспокойной воде. То, что предстало перед ним, не поддавалось объяснению – словно плод воспалённого воображения, безумный сон. Сердце Идзанаги замерло, пропустив удар. Не дыша, он смотрел на лежащего перед ним Цукуёми. В полумраке комнаты призрак сына казался нереальным, сотканным из лунного света и теней. Цукуёми лежал прямо перед ним. Нежно гладил Райто по спине, оперевшись на татами. Чёрные пряди касались личика малыша, щекоча щеку. Ребёнок, немного успокоившись, схватил отца за волосы и стал тянуть. Цукуёми даже не нахмурился – спокойно улыбался и шептал сыну: – Мой малыш Райто стал таким большим и сильным. Ты сейчас, наверное, чуть больше трёх сяку. Он медленно поднял руку и нежно поцеловал Райто в лоб. Этот жест, полный любви, заставил Идзанаги задохнуться от подступивших слёз. Как такое возможно? Сон? Безумие? Цукуёми перевёл взгляд на Идзанаги. В глазах – грусть и… прощение? Мужчина не понимал. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Ками лишь улыбнулся уголком губ – в этой мимолетной улыбке промелькнула тень чего-то неведомого, жуткого – и снова склонился к спящему сыну. Тихо шептал что-то на ухо, слова, словно сухой шелест опавших осенних листьев под порывом ледяного ветра, терялись в затхлом полумраке хижины, бросая короткие, настороженные взгляды на Идзанаги... а после мужчина проснулся, словно от ледяного удара в самое сердце, в липком холодном поту. Но, даже вырвавшись из цепких объятий кошмара, он не мог отделаться от гнетущего ощущения, что кто-то незримый наблюдает за ним, изучающе и голодно. Идзанаги, поглощенный мрачными переживаниями и разъедающим чувством вины, словно ослеп и не заметил, как зловещие тени, словно голодные хищники, исподволь проникли в их ветхую, полуразрушенную хижину. С каждым годом тени становились гуще и зловещее, окружая дом, словно ядовитый плющ, медленно, но верно лишающий его жизни. Лишь немногие верные слуги Цукуёми, цепляясь за остатки разума и веры, устояли перед их неумолимым натиском, большинство же были поглощены тенями, порожденными безумием Идзанаги, как искра в сухом сене. Поначалу незаметные, как легкая дымка тумана, со временем тени перестали довольствоваться лишь удушающим объятием хижины. Они тянулись внутрь, крадучись и настойчиво, подглядывая в каждую щель, в каждый темный закоулок, будто выискивая лазейку, уязвимое место. Тени выжидали. Они видели, как божество медленно тает, его воля угасает, и с хищным предвкушением ждали, когда он падёт окончательно, оставив дитя беззащитным. И вот из сгустившегося мрака, словно проклятие, протянулась чёрная когтистая рука, похожая на скрюченные ветви мёртвого дерева. Пока она неотвратимо тянулась к плачущему мальчику, Идзанаги, собрав последние искры воли, поднял глаза. Он узнал её – ту, что прежде открыла ему горькую правду о детях и прошептала имя этого ребёнка. Тень оставалась безликой, но её неестественно длинная зловещая улыбка, от которой кровь стыла в жилах, пронзала насквозь. Взгляд Идзанаги был прикован к этому кошмару, но остатки воли, подобно ростку, пробившемуся сквозь камень, заставили его судорожно искать Райто. Обретя внука, он крепко прижал его к исхудавшей груди, словно пытаясь заслонить от надвигающейся смерти. – Поди прочь! – дрожащим голосом, в котором звучали отчаяние и мольба, выкрикнул мужчина в лицо тени. Тень, казалось, лишь упивалась его страхом. Словно голодная змея, она вытянула шею, возвышаясь над поверженным врагом. А затем отражение его собственных грехов, облечённое в форму кошмара, приблизилось. Лишённое плоти, но полное невыразимого зла, её лицо, сотканное из тьмы и обрывков забытых кошмаров, проникло в разум Идзанаги, заражая его безумием. Улыбка, разрезавшая пустоту, обещала вечные муки, а взгляд – холодное зеркало его худших страхов – разъедал душу. – Отдай, – прошептала она голосом, лишенным всякой эмоциональной окраски, холодным и пустым, но пробирающим до костей, вызывающим первобытный ужас. Из её отверстого рта хлынула густая тёмная жидкость, как сгустившаяся кровь, как смола. Футон и ноги Идзанаги мгновенно были залиты, а воздух наполнился острым запахом ржавчины и гниения. Внезапно тихий плач Райто оборвался. Его личико, ещё недавно мокрое от слёз, окаменело. Тело напряглось, каждая клеточка словно сжалась, пытаясь стать невидимой. Глазки, расширившись до предела, отражали не понимание, а слепой животный страх. Запах металла и гнили стал осязаемым, он обволакивал, вызывая тошноту, но страх сковал даже простое действие. Губы дрожали, и вместо слова вырывался лишь тихий хрип. Крошечные пальчики впились в одежду дедушки, цепляясь за него как за единственное тёплое и знакомое в этом чужом мире. В глазах ребёнка не было размышлений, лишь инстинктивное беспокойство: дедушка дрожал, его руки слабели, и это ощущение усиливало в малыше паническое стремление держаться крепче. Идзанаги, пропитанный липкой холодной жижей, чувствовал, как каждая его клетка кричит от отвращения и боли. Запах гнили и металла въедался в кожу, в лёгкие, в самые кости, словно проклятие, которое он сам принёс в этот дом. Он видел, как Райто, прижавшись к нему, дрожит всем своим крошечным телом, и эта детская уязвимость была для него хуже всех мук, что могла причинить тень. В его сознании, размытом от ужаса и отчаяния, мелькали картины: серебристые волосы сына и его мягкая улыбка; безмятежное лицо жены, которого он уже почти не помнил; собственный когда-то молодой и сильный облик, который теперь казался далёким и чужим. Он понимал, что это не просто нападение, это было отражение его собственной вины, его собственных ошибок, обретшее плоть и кровь, чтобы прийти за ним. Тень, казалось, замерла, наслаждаясь его беспомощностью, её улыбка, бездонная и вечная, насмехалась над его отчаянным сопротивлением. Она ждала. Ждала, когда последние крупицы силы покинут его, когда он окончательно падёт, и тогда она сможет унести Райто, забрав последнее, что у него осталось. Глаза мальчика, ещё недавно полные ужаса, теперь смотрели не на тень, а куда-то сквозь неё, туда, где, казалось, мерцал слабый, едва уловимый свет. Идзанаги, затаив дыхание, почувствовал, как что-то еле ощутимое, но тёплое, начало исходить от внука, словно крошечная луна, пробуждающаяся в самой глубине его души. Это было не сопротивление, а что-то иное – спокойствие, чистота, которая, казалось, начала отталкивать вязкую тьму. Тень вздрогнула. И в этот момент, словно рассеивая тьму, в хижине возникла фигура. Не живая, но и не мёртвая, сотканная из звездного света и лунного серебра. Это был Цукуёми. Он выглядел как живой, но словно полупрозрачный, его контуры мерцали, будто он был соткан из звёздной пыли. Его взгляд, спокойный и сияющий, был направлен на тень. Улыбка Тени дрогнула, и в ней впервые промелькнул настоящий страх. Пульсирующая тьма, окутывающая её лицо, заколебалась, словно от сильного порыва ветра. Свет, исходящий от ребёнка, и присутствие Цукуёми были для неё невыносимы. Идзанаги, ощутив это, почувствовал, как слабая надежда, словно искра, зажглась в его собственном угасающем сердце. Он не мог сражаться, но это дитя и его отец, возможно, могли. Он крепче прижал Райто к себе, теперь уже не только пытаясь оградить его от тени, а, скорее, пытаясь защитить эту пробуждающуюся силу. Цукуёми медленно подошел к тени. Его рука, сияющая звёздным светом, беззвучно обвила горло тени. Не было борьбы, не было звука – лишь мгновение, когда пульсирующая тьма начала сжиматься, истончаться, словно вытягиваемая из реальности. Затем с тихим шорохом, словно развеиваясь в воздухе, тень исчезла, поглощённая без остатка. Первый Лун медленно повернулся к Идзанаги. В его глазах, сияющих тихим звёздным светом, не было упрёка, лишь безмерная усталость и печаль. Он посмотрел на своего растрёпанного отца: спутанные волосы, болтающийся оби, распахнувшееся кимоно – зрелище полного упадка. Но в этом взгляде не было осуждения, лишь тихая констатация того, что прошлое всё ещё держит его, как и прежде. Тишина, наступившая после исчезновения тени, давила на Идзанаги своей тяжестью. Воздух, казалось, очистился от удушливого запаха гнили и металла, но в его душе остались лишь холод и пустота. Он знал, что это лишь передышка, что тени не исчезли навсегда, а лишь отступили, выжидая своего часа. И пока его сердце было объято отчаянием, они будут возвращаться вновь и вновь. Сын молчал, словно сама тишина воплотилась в его звёздном облике. Он не упрекал, не утешал, лишь наблюдал с печалью в глазах. Идзанаги чувствовал этот взгляд, как немой вопрос: "Что ты будешь делать дальше?" Наконец Цукуёми нарушил молчание, его голос звучал тихо, словно шёпот звёзд: – Ты не можешь продолжать так. Тьма, питающаяся твоим отчаянием, будет возвращаться за Райто, пока ты не избавишься от неё. Идзанаги опустил голову, его голос был едва слышен: – Я пытался... Я не знаю, как её остановить. – Знаю, – ответил призрак. – Но ты должен захотеть её остановить. Не ради себя, а ради него. Цукуёми указал на Райто, который, прижавшись к мужчине, тихонько посапывал, утомленный страхом. Маленькое тельце вздрагивало во сне, словно отголоски пережитого кошмара ещё преследовали его. – В тебе всё ещё есть сила, отец, но она погребена под грузом вины и отчаяния. Ты должен отпустить прошлое, чтобы обрести её вновь. Ты должен простить себя, чтобы защитить его. Бог опустил глаза на дитя. В его маленьком личике, беззащитном и чистом, не было ни тени упрёка, ни капли страха. Лишь невинное доверие к тому, кто держал его на руках. И в этот момент что-то дрогнуло в сердце Идзанаги. Впервые за долгое время в нём промелькнула не безнадёжность, а смутная, но настойчивая надежда. – Что я должен сделать? – спросил он, его голос звучал уже не так безнадёжно, как прежде. Сын ответил: – Ты должен отпустить меня. Ты должен вспомнить, кем ты был до того, как тьма поглотила тебя. Только тогда ты сможешь вернуть силу, чтобы защитить Райто. Цукуёми замолчал, и его звёздный облик начал меркнуть, словно рассеиваясь в воздухе. – Моё время на исходе, – произнёс он, его голос стал едва слышен. – Сохрани жизнь моему сыну, и когда придет время, я приду к нему. Воспитай из него достойного бога, чтобы он не стал таким, как я. С этими словами он начал исчезать, юноша хотел коснуться хотя бы кончиками пальцев сына, но не успел. Призрак рассеялся, оставив Идзанаги наедине с Райто и с тихой, но настойчивой надеждой в сердце. Ему предстоял долгий и трудный путь, но теперь он знал, что не одинок. У него есть, ради кого бороться, и у него есть шанс обрести спасение. Бог застыл, словно каменный страж, в звенящей тишине, нарушаемой лишь тихим, сонным сопением Райто. Слова угасшего сына эхом кружились в его голове: "Отпусти меня... вспомни, кем ты был..." Он прижал к себе маленькое, беззащитное тельце, ощущая разительный контраст между обжигающим теплом детской плоти и леденящим холодом, сковывающим его собственное израненное сердце. "Вспомнить, кем ты был..." Идзанаги сомкнул веки, позволяя воспоминаниям хлынуть потоком. Он увидел себя молодым богом, искрящимся неукротимой энергией и неиссякаемым оптимизмом. Вспомнил неразрывную связь с дикой, первозданной природой, свою могучую способность защищать слабых, даровать жизнь и нести справедливость. Перед его мысленным взором возникла и лучезарная Изанами, любовь к которой, казалось, освещала весь мир, и лица его многочисленных детей. Тогда, словно молния, пронзило его сознание озарение: Изанами нужно помнить не как причину невыносимой боли и беспросветного страдания, а как неисчерпаемый источник силы, как яркое пламя, согревающее его душу. Ему необходимо было простить себя за то, что безутешная утрата любимой заставила его отречься от собственных детей, от самой сути своего божественного предназначения. Осторожно опустив спящего Райто на прохладные татами, Идзанаги опустился рядом, его грубые, натруженные пальцы бережно коснулись мягких, шелковистых волос ребенка. – Я больше не позволю тебе страдать, – прошептал он. – Я буду защищать тебя любой ценой. С той самой ночи, от рассветной зари до глубокой, беззвездной полуночи, Идзанаги с маниакальным упорством восстанавливал забытые боевые навыки, возвращал утраченную божественную силу, пока не смог сплести вокруг ветхой хижины невидимый, но непробиваемый защитный барьер для своего маленького бога. Барьер, который должен был оградить его от ужасов внешнего мира и от теней прошлого, преследовавших его самого. *** Годы текли, незаметно меняя обветшалую лачугу, которая за пять веков превратилась в нечто гораздо большее, чем просто дом. Теперь это был светящийся кокон из чистейшей божественной энергии, пронизанный заклятиями и волей Идзанаги, способный выдержать натиск самых древних и злобных сил. Внутри этого барьера Райто вырос, не ведая его существования, воспринимая свой дом как единственный, всегда безмятежный мир. Несмотря на свой возраст, Райто оставался необычайно любознательным и жизнерадостным юным богом. В его черных, как безлунная ночь, глазах светилась глубокая, древняя мудрость, что таилась в безмолвии ночи, но она была омрачена некой невысказанной тяжестью. Божественная сила, что должна была бурлить в нем, оставалась скованной, словно пелена, наброшенная на дремлющий вулкан. Нечто невидимое, но ощутимое, продолжало блокировать ее полное пробуждение. Идзанаги чувствовал это постоянное давление на саму суть Райто, и это лишь усиливало его решимость. Мальчик всё больше походил на своего отца. В его чертах проступала неуловимая холодная красота, грация и некая отстраненность, характерные для бога Луны. И в его ауре всегда присутствовала эта едва уловимая заблокированная энергия. Изредка, когда Идзанаги практиковал свои древние техники: будь то призыв чистого потока воды из ниоткуда или создание мимолетного, но идеально сформированного облачка на ладони, – Райто наблюдал за ним с нескрываемым восторгом. Он видел в своем дедушке не могущественного бога, а любящего родителя, чьи руки были такими сильными, а голос – удивительно нежным. *** Однажды ночью, когда серебряный диск луны висел высоко над невидимой границей барьера, проливая свой призрачный свет, Райто, по обыкновению, смотрел на него с особой сосредоточенностью. Он сидел рядом с Идзанаги, который тихо медитировал, поддерживая барьер и прислушиваясь к отдаленным теням, вечно скользящим за пределами их убежища. – Расскажи мне снова, отец, – негромко произнес Райто, не отрывая взгляда от луны, – о боге Луны, Цукуёми. Идзанаги вздрогнул, его медитация прервалась резким уколом в сердце. Этот вопрос, задаваемый вновь и вновь, каждый раз был словно прикосновение к незаживающей ране. Он видел, как черты его сына, Цукуёми, отца Райто, проступают в лице внука, как его движения и даже склад ума, казалось, все больше и больше повторяют погибшего бога. Это было и благословением, и пыткой. – Цукуёми, – начал Идзанаги, его голос был глубок, как древние корни, и обволакивал, как туман, но в нем прозвучала горечь, едва уловимая для Райто. – Он был моим сыном, Райто. Твоим старшим братом. Он – бог, что правил ночью. Его лунный свет приносил покой и тишину в мир, но также он был его защитником, оберегая от забвения тени и тайны. Он был мудр и спокоен, его взгляд проникал сквозь покровы иллюзий. Он был воплощением безмолвной силы и холодной красоты. Идзанаги замолчал, его взгляд стал далеким, ушедшим в те времена, когда мир был расколот горем и первозданной злобой. Он вспомнил, как Цукуёми, в своей тихой решимости, лишался сил. Не только от бесконечных битв с ёкаями, множившимися после ухода Изанами, но и от глубокого, мучительного разлада, порожденного жадностью его супруги. Та, что должна была гармонично дополнять его, создавала лишь постоянное напряжение в его божественной сути, медленно, но верно истощая его. Эта внутренняя борьба делала его уязвимым. Райто слушал с завороженным видом, его черные глаза не отрывались от луны, словно пытаясь увидеть сквозь ее серебряный диск своего брата. Он чувствовал странное родство с этим богом, нечто глубокое, инстинктивное, как отзвук давно забытой мелодии. – Он... одинок? – спросил Райто, и в его голосе прозвучала нотка печали, отражающая нечто, что Идзанаги не мог понять. Идзанаги тяжело вздохнул, его грубые пальцы невольно сжались. – Он больше не с нами в этом мире, сын мой, – медленно произнес он, тщательно подбирая слова, чтобы не раскрыть всю чудовищность той ночи. – Но его дух живет в луне, и его защита до сих пор простирается над нами. Он был не одинок. Он был отважен. Райто кивнул, погруженный в свои мысли. Хотя внук провел восемь веков, окруженный любовью и заботой Идзанаги, он оставался совершенно изолированным от остального мира. Любопытство росло в нём с каждой ночью, с каждым рассказом о том, что лежит за пределами их светящегося дома. Идзанаги видел в глазах Райто эту растущую тягу к неведомому, это желание понять, что скрывает невидимая завеса, и почему они живут в таком уединении. Он видел в Райто не только черты Цукуёми, но и искру той же самоотверженной силы, которая, несмотря на блокировку, упорно стремилась проявиться. Тени за барьером, тем временем, становились все более дерзкими. Они уже не просто касались защиты, а иногда пытались пробить ее, посылая волны отчаяния и голода. Идзанаги чувствовал их усиливающуюся мощь, их сгущающуюся злобу. Он мог сдерживать их, но эта вечная борьба истощала его. И, что еще важнее, он начал понимать, что его собственная боль и страх, заставившие его создать этот золотой кокон, не могли вечно служить убежищем для внука. Ребёнок был предназначен для чего-то большего, чем простое существование в изоляции. Его собственная сила, которую мужчина старательно оберегал, но чувствовал скованной, всё же начинала пробиваться наружу. Иногда, в моменты сильных эмоций, вокруг Райто мерцало едва заметное свечение, а предметы двигались по его невысказанной воле, словно через толщу воды. Это были лишь отголоски того, что должно было быть. Идзанаги осознал, что внук не мог вечно оставаться за этой невидимой гранью, не ведая о мире, который он, как малый бог, должен был познать. Пришло время не только защищать внука от мира, но и подготовить его к нему. Это означало нечто большее, чем просто обучение боевым навыкам или контролю над силой. Это означало, что Идзанаги сам должен будет столкнуться со своим прошлым, с тенями, которые он пытался похоронить, и уничтожить их, расчищая путь для мальчика. Возможно, он должен будет рассказать Райто всю правду о его отце и о том, почему он должен быть сильнее. Взгляд бога переместился с задумчивого лица внука на прочную, но все же конечную грань барьера. Он чувствовал, как нечто древнее и злобное накапливает силы для решающего удара. И впервые за много веков Идзанаги начал думать не о том, как укрепить барьер, а о том, как его раскрыть. И как быть честным. И как научить внука не просто выживать, но и жить, неся в себе наследие своего героического отца, а главное – как помочь ему пробудить свою истинную, ничем не скованную силу. *** Следующие дни и ночи Идзанаги провел в глубокой, напряженной медитации. Барьер, который он ткал восемь веков, был не просто щитом из энергии – он был отражением его собственной воли, его страха и его обещания. Теперь, чтобы изменить его назначение, ему предстояло переплести собственную судьбу с судьбой внука. Решение созрело в его сердце, тяжелое и неизбежное, как прилив. Однажды на рассвете, когда первые лучи солнца еще не пробились сквозь невидимую защиту, Идзанаги разбудил Райто. В его глазах не было привычной мягкости, только глубокая решимость. – Садись, сын мой, – сказал он, указывая на место напротив себя. – Нам предстоит серьезный разговор. Райто, почувствовав необычную торжественность момента, безмолвно сел. Он видел, как его отец тяжело вздохнул, собираясь с силами. – Я рассказывал тебе о Цукуёми, твоем брате, – начал Идзанаги, и Райто кивнул. – Я рассказал тебе не все. На него напали ёкаи, когда он вернулся с тобой на руках в свои владения. Он отдал свои последние силы, чтобы телепортировать тебя ко мне, и погиб. Теперь ты являешься Вторым Луном, следующим богом Луны и Ночи. В тебе течёт божественная сила Цукуёми, но сейчас твои силы что-то сковывает. Я создал барьер, чтобы защитить тебя от внешнего мира, но не смог снять с твоей силы оковы. Глаза ребёнка расширились, в них плеснулись боль и страх. Он зацепился за новость про заблокированную силу, что забыл спросить у отца, почему в нем течет сила его брата. Райто прожил восемь веков, не зная и не чувствуя, что он особенный. Парнишка поднял руку, касаясь груди, словно мог ощутить присутствие этой силы. – И что же... что теперь? – прошептал он, голос его звучал почти хрипло. Идзанаги склонился к нему, его взгляд был твердым. – Теперь мы будем сражаться, Райто. Я больше не могу просто прятать тебя. Ты должен пробудить свою силу, иначе она поглотит тебя изнутри, а враги снаружи прорвутся рано или поздно. Пришло время, чтобы ты познал свой истинный потенциал. Твоя сила – это не только твоё наследие, но и единственное средство снять с неё оковы. И я научу тебя. С этого дня жизнь в золотом коконе изменилась. Вместо рассказов о далеких мирах, Идзанаги начал обучать Райто истинному искусству божественных сил. Они медитировали часами, не просто для поддержания покоя, но для того, чтобы Райто мог почувствовать каждую нить своей заблокированной энергии. Идзанаги учил его не только управлять стихиями, но и чувствовать тонкие вибрации мира, направлять лунный свет, видеть в тенях. Он показывал ему, как использовать не только физическую силу, но и божественную волю, чтобы создавать и разрушать, защищать и атаковать. *** Одним вечером, когда небо над невидимым барьером начинало темнеть, Идзанаги поставил перед мальчиком небольшой резной деревянный тазик, наполненный чистейшей водой. – Посмотри, сын, – сказал он, его голос был мягок. – Мир за пределами нашего убежища. Он провел рукой над поверхностью воды, и та замерцала, словно живое серебро. В ее глубинах начали формироваться образы: оживленные улицы Ямато, полные снующих торговцев, смеющиеся сабуруко, спокойные деревни с соломенными крышами, окруженные зеркальными рисовыми полями, где усердно трудились крестьяне. Высокие священные горы, увенчанные вечными снегами, прорезанные туманными тропами, ведущими к древним храмам с красными вратами тории. Безмятежные моря, по которым скользили рыбацкие лодки, а над скалистыми берегами парили белые чайки. Вся панорама человеческого мира, его красоты и суеты, мелькала перед изумленным взором Райто. – Теперь ты, – произнес Идзанаги, когда видения рассеялись. – Повтори мой приём. Позволь воде стать твоими глазами. Попробуй увидеть что-то, что ты хочешь увидеть больше всего. Райто кивнул, его черные глаза горели любопытством и надеждой. Он сосредоточился, пытаясь повторить плавное движение руки отца. В его мыслях был лишь один образ – образ брата, Цукуёми, каким он был до своей гибели. Но вода лишь беспорядочно плескалась, отражая искаженные тени. Он пробовал снова и снова, стискивая зубы от напряжения. Вода отказывалась подчиняться, оставаясь всего лишь водой, а изображения, которые он пытался вызвать, не появлялись. Фрустрация росла. Идзанаги наблюдал за ним с терпеливой улыбкой. – Не переживай, дитя. Это искусство требует много времени и терпения. Ты старался, и это главное. Продолжай. Идзанаги вернулся к своей медитации, а Райто, тяжело вздохнув, отвернулся в дальний угол хижины. Уединившись, парнишка взял другой тазик с водой и с новой силой принялся за тренировку. Его брови сошлись на переносице, губы были плотно сжаты. Он пытался сосредоточиться на образах брата, которых он представлял на мгновение в рассказах отца, но вода лишь насмехалась над ним своей неподвижностью. Часы пролетали незаметно. Наконец, после бесчисленных попыток, когда руки уже дрожали от напряжения, а в глазах стояла пелена от усилий, гнев вспыхнул в нем яркой искрой. – Да что же это такое?! – вырвался у него крик, полный отчаяния и ярости. Он с силой ударил по воде, и та разлетелась брызгами. В этот самый момент, сквозь ярость, Райто услышал, как его зовут. Мягкий, меланхоличный голос, отзывающийся в самой глубине его души, произнёс его имя. – Райто... Мальчик осторожно взглянул на Идзанаги. Мужчина сидел неподвижно, погруженный в глубокий сон, однако всегда был начеку. Голос снова позвал. Райто, движимый необъяснимой тягой и надеждой, на цыпочках, словно боясь разбудить отца, проскользнул к выходу из хижины. Когда он вышел, лунный свет заливал все вокруг призрачным серебром. И прямо перед ним, за мерцающей границей барьера, возникла тень. Она была соткана из лунного сияния, эфемерная и почти прозрачная. В её чертах Райто увидел схожесть с Цукуёми, которые он себе представил. Он почувствовал невероятное, непреодолимое притяжение, словно это был его брат, он жив и ждал его. Сердце мальчика забилось с бешеной скоростью. Страх отступил, уступив место смелости и глубокому, всепоглощающему желанию коснуться этой тени, доказать, что его брат жив. Тень Цукуёми медленно протянула к нему руку, словно приглашая. – Иди ко мне, брат... Райто, не раздумывая, сделал шаг навстречу, протягивая свою собственную руку. Его пальцы уже почти коснулись мерцающей грани барьера, когда внезапно тот взревел, выпустив мощный электрический разряд. Ослепляющая вспышка света и обжигающая боль пронзили его руку. Он отшатнулся, крича от боли, и рухнул на колени, судорожно сжимая опалённые пальцы. Его крик разорвал тишину, мгновенно вырвав Идзанаги из сна. Бог мгновенно оказался рядом, его глаза горели тревогой. Он увидел внука, корчащегося от боли, и обгоревшие, дымящиеся кончики его пальцев. В этот момент, пока мужчина склонялся к нему, он не сразу заметил, как от кипящей внутри Райто боли, гнева и ярости, серебряные пряди его волос, словно по велению внутренней тьмы, начали темнеть, распространяясь от кончиков вверх. – Что произошло?! – голос Идзанаги был низким и грозным, полным скрытого страха. Райто, всхлипывая, поднял на него полные слез глаза. – Он... он звал меня, отец... Брат... Я видел его тень... он протянул мне руку... Идзанаги почувствовал, как ярость обрушилась на него волной, затмевая всё. Его глаза потемнели, голос загремел, разрывая воздух. – Глупец! Как ты мог быть таким неосторожным?! Это была не его тень! Это была ловушка, дитя! Тени из-за барьера, они пытались заманить тебя! Ты чуть не сжёг себя дотла! Я восемь веков оберегал тебя, а ты... ты просто вышел им навстречу! Слова Идзанаги хлестали, словно кнут, а его гнев был так силен, что воздух вокруг сгустился. Райто съежился, пытаясь защититься от потока ярости, но дедушка не остановился. Он был вне себя от страха за внука, от осознания того, насколько близко ребёнок подошел к гибели. Идзанаги замахнулся и ударил мальчика по лицу. Удар был не божественной силы, но достаточно сильным, чтобы отбросить юного бога. Райто полетел назад, его спина с глухим стуком ударилась о мерцающую грань барьера. Второй раз за несколько минут электрический разряд пронзил его тело. Боль от ожогов на руке смешалась с новой острой болью в спине, и он закричал снова, его тело забилось в судорогах. Серебряные пряди, только что потемневшие на кончиках, теперь стали еще чернее, словно впитывая в себя боль и отчаяние. Идзанаги мгновенно пришел в себя. Увидев, что он натворил, его гнев сменился ужасом и глубоким раскаянием. Он бросился к внуку, осторожно поднял его, прижимая к себе. – Прости меня, Райто... Прости, мой мальчик... – шептал он, его голос дрожал. Он уложил Райто на татами, быстро принеся таз с водой. Идзанаги опустил свои грубые пальцы в воду, и та мгновенно засветилась мягким, исцеляющим сиянием. Он провел светящейся водой по обожженным пальцам внука, затем по его спине. Вода, словно живая, обволакивала раны, проникая в плоть и успокаивая боль. Ожоги медленно затягивались, кожа восстанавливалась, оставляя лишь легкое покраснение. Идзанаги работал долго и тщательно, пока не убедился, что самые страшные повреждения устранены. Когда Райто наконец успокоился и его дыхание стало ровным, Идзанаги, измотанный гневом, страхом и исцелением, почувствовал, как веки тяжелеют. Он прилег рядом, положив руку на грудь внука, и вскоре погрузился в глубокий заслуженный сон. Ночь продолжала свой ход. Лунный свет проникал сквозь невидимый барьер, заливая хижину призрачным сиянием. Внезапно в груди спящего Райто вспыхнул мягкий пульсирующий свет. Это было нежное лунное сияние, не похожее на холодный блеск барьера. Оно становилось все ярче, пока не приняло форму. Перед мальчиком, паря над ним, стоял истинный призрак Цукуёми. Он был соткан из чистейшего лунного света, его черты были ясны и полны печали. Бог смотрел на своего сына с безграничной любовью и болью. Райто, несмотря на сон, почувствовал его присутствие. Он открыл глаза, и его взгляд упал на призрачную фигуру. – Ты... жив? – прошептал он, его голос был едва слышен. Слишком много боли, слишком много потрясений за один вечер. Осознание того, что перед ним стоит настоящий брат, а не злая иллюзия, стало последней каплей. Он потерял сознание, его тело обмякло. Цукуёми склонился над сыном. Его призрачная рука нежно коснулась опалённых пальцев сына, затем провела по его спине. Скорбь отразилась в его лунных глазах, и по его щекам потекли серебристые слезы. Каждая слеза, упавшая на кожу Райто, мгновенно впитывалась, и в этом месте ожоги исчезали без следа, словно их никогда и не было. Кожа становилась гладкой, нежной, а серебряные пряди волос, что потемнели от боли и гнева, вновь приобрели свой первоначальный блеск, словно лунный свет вернул им чистоту. Отец остался рядом, нежно обнимая своего сына, пока первый луч солнца не коснулся барьера, заставляя его раствориться в воздухе, оставив лишь легкое ощущение покоя.